Аслан и в квартиру Софу затаскивал тем же порядком. Как колоду. Впрочем, на самом деле она мало чем от колоды и отличалась. Даже похрапывать перестала. Один только раз признаки жизни и подала. В лифте. Открыла левый глаз, посмотрела на меня и страшно удивилась:
— Ты?..
И замолчала до утра, до той самой минуты, когда я обнаружила ее сидящей на кухне в жалком растрепанном виде. Аслана, как это ни странно, поблизости не наблюдалось.
— Доброе утро, — поприветствовала я ее с участливой улыбкой. Хотела поинтересоваться, как она себя чувствует, но передумала. Вдруг она глубоко переживает за вчерашнее.
— Привет, — глухо отозвалась Софа и пустыми глазами воззрилась на бесполезную бадью благородного французского происхождения.
Я села напротив Софы и изготовилась с максимальным терпением ждать каких-либо действий с ее стороны. А они, надо сказать, последовали не скоро.
— Чаю хочешь? — спросила она минут через двадцать, не отрывая глаз от злополучной фондюшницы. — Или кофе?
— Неплохо бы начать с чего-нибудь посущественнее, — скромно заметила я.
— Поищи в холодильнике, что найдешь — твое, — равнодушно молвила Софа, как Марья-искусница из сказки. Ну та, которой что воля, что неволя — все одно.
Я поискала. Нашла отличный кусок копченой свиной грудинки, масло, сыр, клубничный джем, горошек, маслины и банку черной икры. А кроме того, упаковку йогуртов и с полкило помидоров. Да с таким набором не то что завтрак, приличный банкет сварганить можно.
— А ты? — поинтересовалась я у Софы, бодро строгая бутерброды.
На Софином лице отразилась первая за все утро эмоция — священный ужас.
— Н-ни за что! — клацнула она зубами.
— Тогда тебе нужно похмелиться! — прозрела я.
— Уже, — горестно вздохнула Софа.
— И что, не помогло? — ахнула я. Шутки-шутками, а у Софы дела серьезные, процесс-то, похоже, того, слишком далеко зашел. При том, что женский алкоголизм — это еще похлеще хламидиоза.
— Не в этом дело, — отмахнулась Софа и снова прикипела взглядом к фондюшнице. Буквально насмерть.
— Как знаешь, — я вонзилась зубами в бутерброд с грудинкой, украшенный сверху колесиком из помидора. После вчерашнего барбекю аппетит у меня был просто зверский. Как бы вместе с грудинкой собственный язык не откусить. Я на совесть поработала челюстями, после чего решила слегка вправить Софе мозги на предмет ее водителя-телохранителя. — Слушай… Этот твой Аслан… Ты вообще не слишком ли на него надеешься?..
— Ах, не в этом дело, — повторилась Софа и нервно закурила.
— А в чем? — Я щедро намазала булку клубничным джемом.
— А в том… — Софа заерзала на стуле. — Понимаешь… Дело в том, что ты здесь больше не можешь оставаться.
— То есть? — От растерянности я утратила бдительность, и клубничный джем медленно и неотвратимо потек мне в рукав.
— Я не могу тебе всего объяснить, но, поверь, это слишком серьезно, — пробормотала Софа, а я внезапно поняла, почему это она так загляделась на свою парижскую бадью, лишь бы только не смотреть мне в глаза. — Ты должна отсюда уйти, сейчас же. Я дам тебе денег. Много не обещаю, но на первое время тебе хватит. Сними себе квартиру или комнату… Потом, когда все уляжется, я помогу тебе разобраться с мужем, а пока лучше тебе держаться подальше.
— От кого? От тебя? — Я облизала липкие от джема пальцы. — Или от твоего Аслана?
— Дура! — неожиданно оскалилась Софа. — Какая же ты дура!
— А ты корова! — огрызнулась я чисто механически. А кому понравится, когда тебя обзывают дурой два раза подряд, да еще и на трезвую голову?
— Я?! — удивилась Софа, и ее опухшее с перепою лицо приятно порозовело. — Ах ты!.. Ах ты!.. Ах ты!.. Коза ты ощипанная!.. Из Чугуновска!
— А ты — софа! — сделала я ударение на втором слоге и добавила, по достоинству оценив Софины габариты: — Двуспальная!
— А ну, шуруй отсюда! — Софа нависла надо мной, как Гибралтарская скала.
— Да с большим удовольствием! — отвесила я ей низкий поклон, швырнула на стол недоеденный бутерброд и демонстративно вытерла руки о крахмальную Софину скатерть. — Арриведерчи, моя дорогая! Привет хранителю тела, а также его пользователю!
А Софа изловчилась и на прощание несильно, но обидно заехала мне по уху. Ну что ж: один — один. С учетом вырванного у Лили клока волос.
Нет, без Аслана здесь не обошлось. Это уж точно. Как пить дать, он настроил Софу против меня. Еще бы, зачем ему соглядатай, который может в любой момент открыть Софины глаза на то, как он к ней относится на самом деле? Как к чурке деревянной. Даже Лили свою гнусную фондюшницу бережнее тащила, чем он Софу после барбекю. Можно сказать, последние мозги вытряс. В противном случае она бы никогда так со мной не поступила. Это ж надо, выгнать человека из дома, зная, что ему некуда податься! Что муж у меня — кобель, что лучшая подружка — стерва, а на пятки киллер наступает! А может, в том и причина, а? А вовсе не в Аслане. Или… стоп, стоп… стоп!
Я и впрямь остановилась посреди улицы. Вернее, остолбенела, как лошадь на краю пропасти. Только что не заржала. И в ту же секунду рядом завизжали тормоза. Морально подготовившись к неминучей проповеди этажей этак в семь-девять, я медленно повернула голову в том направлении, из которого проповедь, по моим прикидкам, и должна была последовать, и чуть не заработала апоплексический удар. Из ржавого «Форда», последние лет двадцать провалявшегося на автомобильной свалке, на меня приветливо смотрел парень с чердака по имени Димыч и, приоткрыв переднюю дверцу, ласково манил к себе рукой.
Я сделала вид, что вижу его в первый раз и, вообще, как порядочная девушка, на улице не знакомлюсь, резвым полугалопом пересекла проезжую часть на красный свет светофора и рванула в противоположную сторону. Димыч хоть и покачал укоризненно головой, преследовать меня не посмел, поскольку движение на этом участке дороги было на мое счастье односторонним.
Затем, не теряя даром ни минуты, я свернула в первый же попавшийся двор, потом в другой и, проплутав таким макаром добрые полчаса, наконец позволила себе немного расслабиться. Уселась на скамейку возле какой-то площадки для выгула собак, поставила рядом сумку, вытянула перед собой ноги и попробовала сосредоточиться на недавнем Софином демарше, природа которого волновала меня все больше и больше. Но, увы, мне и в этот раз не суждено было добраться до сути. Хотите знать, почему? Да потому что передо мной опять материализовался Димыч! То ли на парашюте спустился, то ли перевоплотился из какой-нибудь мирно гуляющей дворняжки.
Я потеряла дар речи, а он вытащил из кармана пачку чипсов и протянул мне:
— Хочешь?
Я только замотала головой и отодвинулась.
— Ну и зря, — заметил Димыч и сунул себе в рот целую пригоршню хрустящей картошки.
— Нет, ну что ты привязался, а? Что я тебе сделала? — поинтересовалась я у него с тихой предсмертной тоской, пока он жевал.
— Да так, дело есть, — ответил он без всякого пафоса.
— Какое еще дело? Если насчет того парня, то я же уже сказала, что не убивала его! Могу дочкой поклясться, если хочешь…
— А у тебя дочка есть? — расслышала я сквозь картофельный хруст. — Большая?
— Пятнадцать лет, — буркнула я и мысленно покрыла себя проклятиями за то, что помянула всуе Нэлкино имя. Зачем этому придурку про нее знать, спрашивается?
— Странно, — Димыч дожевал свои чипсы. — Муж есть, дочка есть, а ты какая-то неприкаянная. По подружкам скитаешься. А сейчас она что, тебя выставила? — кивнул он на мою сумку со скромными чугуновскими пожитками.
— Вроде того, — сорвалось у меня с языка против моей воли. Наверное, обида на Софу сказалась.
— И идти тебе некуда? — уточнил Димыч.
— В Москве — некуда. — Я окончательно махнула рукой на всяческую конспирацию. Не потому что этот парень стал вызывать у меня особое доверие, просто, если разбираться по существу вопроса, то, кроме него, в столице нашей Родины мне и словечком-то перекинуться не с кем. Поскольку остальные, включая Маоиста, Лили и Софу, дали понять, что не желают иметь со мной дел. Причем в очень доходчивой форме.
— Тогда можешь у меня перекантоваться, — спокойно, как нечто само собой разумеющееся предложил Димыч.
— С какой еще радости? — дернула я плечом.
— Но не на вокзале же тебе спать. — Надо признать, что логика у этого парня была простая, но убедительная.
Действительно, хотя до ночи и далеко, подумать о ночлеге было не грех. Где, спрашивается, я преклоню свою разудалую головушку часов этак через девять-десять? В Чугуновск, что ли, вернуться? Там ведь у меня какая-никакая, а жилплощадь, хоть и с видом на помойку. Плейбой-то мне теперь не угрожает. Но на душе, знаете ли, спокойствия нет, потому что одно дело, если он был сам по себе, а если не сам, совсем другое. А то обстоятельство, что он зачем-то околачивался в клинике, что, прежде чем взяться за меня, порешил молодящуюся старушку Инессу, упорно склоняло меня ко второй версии.
