мне быть в таком случае?
— Я вас подменю, Александр Юрьевич, — проявляя сочувствие, с готовностью откликнулся бородатый профессор. — И о студентах ваших позабочусь. Простите, что вмешался… Надеюсь, что ваше задержание ненадолго.
— Следствие покажет, — хмуро сообщил Воловцев. — А теперь на выход, господин Павловский!
Полицеймейстера Панфилова в управлении не оказалось, и Воловцов передал поникшего приват-доцента помощнику полицеймейстера, который заверил Ивана Федоровича в том, что тому не следует беспокоиться о целостности и сохранности подозреваемого.
— Я его определю в одиночную камеру первой полицейской части. Она находится этажом ниже…
— Благодарю, я знаю, — отозвался судебный следователь по особо важным делам.
— Что мне передать господину полицеймейстеру? — поинтересовался помощник.
— Передайте ему мое почтение, — ответил Иван Федорович и покинул полицейское Управление.
* * *
Тем временем полицейский надзиратель Громыхайло продолжал листать протоколы ревизий (навынос ему такие материалы, конечно же, не предоставили, выделили для изучения лишь комнатушку без окон), что по поручению Общего присутствия Казенной палаты проводил коллежский регистратор Кержаков, исправляя обязанности заболевшего инфлюэнцей[23] асессора.
В них Ферапонт Ильич едва ли не на первых страницах обнаружил грубые нарушения.
Самым тщательным образом просмотрел парочку протоколов, где Ефим Феоктистович выявил финансовые нарушения, что Громыхайло также углядел свежим взглядом.
Ферапонт Ильич, будучи человеком исполнительным и дотошным, несмотря на свой простоватый вид, слыл предусмотрительным и тщательно фиксировал в свою памятную книжку все выявленные финансовые нарушения, махинации и злоупотребления, а также людей, с ними связанных как напрямую, так и косвенно.
Выполнив порученное дело, он сдал все документы и направился в гостиницу, где его уже поджидал Иван Воловцов.
Первые протокол и докладная записка помощника асессора Кержакова касались учета налогов, взимаемых со стеариново-мыловаренного завода и глицериновой фабрики, еще пару лет назад представляющей собой несколько цехов завода. Оба предприятия были расположены в одном большом здании в Старо-татарской слободе на Екатерининской улице близ городского озера, и владели ими Григорий Александрович Крестильников и его престарелый дядя Сергей Валентинович.
— Судя по всему, в России подобного завода нет, — докладывал по первому полученному заданию полицейский надзиратель Громыхайло. — Шутка ли, в прошлом девятьсот третьем годе завод и фабрика выдали без малого шестьсот тысяч пудов стеариновых и маргариновых свечей, да двести тысяч пудов мыла, да тридцать одну тысячу пудов олеина, да почти столько же пудов глицерина дистиллированного. И вся продукция заводская и фабричная — с пожалованным имперским гербом за достойное качество и за призовые места на международных ярмарках! Так вот, — перешел к главному Ферапонт Ильич. — Я хоть и не бухгалтер какой, и не учетчик, ибо навыков таковых имею немного и в экономических материях не столь сведущ, а все же кое-что заметил… А заприметил я, что по выкладкам Кержакова выходит, что стеариново-мыловаренный завод и глицериновая фабрика Крестильниковых уже не первый год недодают в казну налогов — как промыслового, что дает право вести промышленную деятельность, равно как и торгового, да еще и налога с прибыли. Много недодает! А прибыль у них — о-го-го какая!
— Еще что-то? — одобрительно посмотрел на полицейского надзирателя Иван Федорович.
— Так точно, — по-военному ответил Громыхайло. — Кержаков еще одну явную махинацию вскрыл. И это уже не уклонение от выплаты налогов, а крупное воровство казенных средств.
Воловцов вопросительно посмотрел на Ферапонта Ильича:
— Говорите.
— На нашем Пороховом заводе, — продолжил доклад Громыхайло, — помощник асессора Кержаков вскрыл воровство больших казенных сумм, коими распоряжается товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия. Выкладки и расчеты Кержакова, с которыми я ознакомился, явно указывают на то, что хищения государевых денег не могли происходить без ведома господина подполковника. А может, и по его указке…
— Как именно происходили эти хищения? — заинтересованно спросил судебный следователь.
— К примеру, с 1901 года по январь нынешнего было отремонтировано восемь зданий рабочих цехов. Это по бумагам. А на деле — ни одного… В позапрошлом годе якобы построили три новых цеха. А на самом деле — всего один. Да и тот по сей день до ума не доведен и покуда не работает, поскольку пустует, а оборудование не завезено… По бумагам было закуплено одиннадцать горизонтальных прессов швейцарской фирмы «Сан-Георген», — продолжил рапортовать Ферапонт Ильич. — А на самом деле купили всего шесть. Ну, а сколь казенных денег разошлось по личным карманам в связи с переустройством завода, связанного с переходом на производство бездымного пороха, — так это только одному Богу известно… — такими словами закончил доклад полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.
— Словом, поле деятельности для денежных махинаций обширное, — такое заключение сделал коллежский советник Воловцов, выслушав доклад Громыхайло.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — снова по-военному ответил полицейский надзиратель, сделавший свою работу на отлично.
— Какие предположительно суммы, по-вашему, похищены на Пороховом заводе? — поинтересовался Иван Федорович.
— Точно ответить не смогу, — почесав себя в районе груди, ответил Ферапонт Громыхайло. — Полагаю, это десятки и десятки тысяч…
Судебному следователю Воловцову тоже захотелось почесать себе грудь. Так бывает: когда собеседник заикается, что-то и тебя заставляет заикаться. Когда он начинает чесаться, и тебя тянет почесаться. Но Иван Федорович сдержался, ибо поддаваться подобным вещам будет непростительная слабость, а то и глупость, что судебному следователю непозволительно. И вообще, ему положено вести себя чинно, как положено по статусу. А вот обратить внимание на этого управляющего Пороховым заводом Коркию надлежало непременно. Ведь мало того, что он воровал казенные деньги, — а как заказчиком, так и покупателем пороха являлось государство, потому как завод находился в ведении военного министерства, — так еще вполне мог быть и, скорее всего, был даже заинтересован, чтобы вскрывший это воровство коллежский регистратор Кержаков поскорее отдал бы богу душу. Однако с обличением Коркии в воровстве надлежало повременить, да и заниматься этим должны были местные власти. К тому же было не совсем понятно, почему полиция и прокуратура в этом деле медлили, имея на руках докладные записки Кержакова. Уж коли в них разобрался Ферапонт Громыхайло, то советникам Казанской губернской казенной палаты и губернскому казначею сделать определенные выводы по прочтении бумаг коллежского регистратора не составило бы никакого труда.
У Воловцова же задача была совсем иная: найти убийцу Ефима Феоктистовича Кержакова (ну и, конечно, купца Вязникова и офицера Алябьева). Для этого надлежало действовать обходными путями — собирать на подполковника Коркию компрометирующий его материал исподволь, дабы прийти к полному и безоговорочному убеждению, что именно он и убил коллежского регистратора Кержакова. Не сам, скорее всего. Кто-то ему в этом деле крепко помог. Найти этого помощника с его замечательной винтовкой было первейшей задачей судебного следователя Воловцова. Поэтому, внимательно выслушав полицейского надзирателя Громыхайло и малость подумав, Иван Федорович изрек:
— Ты начал
