– Пол Макгвайр. Слово предоставляется обвинению.
Киллиан встал, не пользуясь тростью, и принялся зачитывать с бумаги стандартный текст, который Пейдж уже успела увидеть в его папке:
– Двадцать третьего декабря тысяча девятьсот двадцать третьего года подсудимый Пол Макгвайр проник на территорию воскресной школы поселения Марлоу-Брайнс…
Процесс шел шаблонно и довольно скучно. Пейдж изредка делала пометки чисто для себя, чтобы запомнить последовательность выступающих: обвинитель, защитник. Как и предполагал Киллиан, его противник делал ставку на безобидность Макгвайра, ирландское происхождение и попытку следствия «найти козла отпущения». Что думали на этот счет присяжные, сказать было невозможно. Причастность к взрыву защита отрицала полностью, а требуемый смертный приговор Верджин назвал абсурдом и политическим произволом.
Допрос вызванных свидетелей тоже не мог похвастать ничем новым – просто озвучивание всего, что уже и так было в протоколах. Как Макгвайр убивался по семье, как спьяну кричал в местном баре, что отомстит всей этой клятой деревушке. Чудом Киллиан даже сумел вытянуть пару скупых слов из приглашенного однорукого солдата, который подтвердил, что во время ирландского конфликта Макгвайр ползал по минным полям и устанавливал взрывчатку. Ответным ходом Верджин приволок какую-то старуху, которая знала семью ирландца и заверила, что он примерный семьянин, мирный человек, любящий отец и никак не мог совершить ничего подобного. А вдобавок – эксперта, подтвердившего, что найденный в мастерской тротил не соответствует тому, что был в осколках бомбы.
Почему-то даже несведущей в тонкостях Пейдж стало ясно, что дело разваливалось на глазах. Женщины-присяжные не таясь кидали на Макгвайра жалостливые взгляды, когда свидетели рассказывали, как тот убивался на могилах семьи.
Наконец настал черед допроса самого Пола, который должно было начать обвинение. Макгвайра усадили за тумбу рядом с судьей, а Киллиан выбрался из-за стола – без трости и практически не хромая, с ровной спиной он вышел на середину зала. И вдруг вместо всех уже прозвучавших обвинений, слов об уликах и мотивах, вопросов о возможном алиби на время установки бомбы и прочем негромко спросил:
– Мистер Макгвайр, как звали вашу дочь?
Тот замер, настороженно наблюдая за прокурором, который неспешно приближался к его тумбе, будто хищник к добыче.
– Шелли…
– Протестую, ваша честь! – вскинулся Верджин, обеспокоенно наблюдая за Лэйком. – Личные вопросы не имеют никакого отношения к делу!
– Протест отклонен: личности членов семьи обвиняемого имеют значение в свете рассматриваемых событий, – стукнул молотком судья, и барристер скрипнул зубами, откидываясь на спинку стула.
– Спасибо, ваша честь, – спокойно поблагодарил Киллиан, встав совсем рядом с тумбой и даже как будто доверительно склонившись. – Шелли, красивое имя. А мальчик – Юджин. Вы не обучены грамоте, верно, мистер Макгвайр?
– Верно, – глухо пробормотал он. – Я родился в Дублине, рос в нищете. Не было у нас… ничего.
– Но своим детям вы хотели дать самое лучшее, – понимающе кивнул Киллиан, будто роя самому себе могилу и подтверждая, какой Макгвайр прекрасный отец. – Работали сутками, чтобы Шелли и Юджин не знали нужды, которую пережили вы сами. Вы ведь не ради чужой страны пошли на фронт – там обещали платить, и платить хорошо.
Макгвайр опустил взгляд, без слов подтверждая все сказанное. Пейдж глянула на присяжных, и несколько приглашенных именно барристером дам уже утирали скупые слезинки. Но то, что делал Киллиан, ей было абсолютно непонятно: подобное как раз должен был внушать присутствующим Верджин. Он пытался ударить обратной стороной ножа? Повернуть против врага его клинок?
– Как думаете, Шелли нравилось учиться? – продолжал невинные вопросы прокурор, и тон его голоса можно было мазать на хлеб в качестве жирной закуски. – Она приходила домой счастливая?
– Она… скакала до потолка, – пробормотал Пол, слепо глядя на свои сцепленные в замок и при этом мелко дрожащие руки. – Так хвалилась прописями… А я-то в них ни черта не понимал, но по голове гладил… И хвостики эти – рыжие… Пацаненок за ней ухлестывать начал, Томми, – думал, с ружья уложу, но не подпущу…
– Томми Берк, да? – легко подхватил Киллиан и, сыграв задумчивость, по памяти начал перечислять: – Лили Коулман, соседка Шелли по парте. Гарри Эдвардс – лучший друг Юджина. И Стив Санчес, с которым тот играл в мяч на заднем дворе школы. Шелли и Юджин ходили в эту школу. Они были там счастливы. У них там были друзья. Десятки друзей. Десятки маленьких человеческих тел, которые раскидало в такую пыль, что Коулманам, Беркам, Эдвардсам и Санчесам было нечего положить в гробы.
В зале повисла тягостная тишина, в которой лишь всхлипывания присяжной номер девять и пыхтение Верджина не давали расслышать жужжание мухи на окне. Макгвайр шумно выдохнул и поднял на обвинителя глаза с хорошо читающейся в них злобой:
– Они убили Шелли… За то, что я пошел на чужую войну, они убили Шелли! Растерзали… псы. Бешеные псы!
– Ваши дети ходили в эту школу, вы знали ходы и выходы, знали, как пройти незамеченным и где оставить бомбу, – наращивал громкость Киллиан, буквально задавливая отчаянно трясущегося подсудимого обличительной интонацией и немигающим черным взглядом. – Вы профессиональный минер, вы одним махом решили отомстить всем, кто причинил боль Шелли. Но палками забивали ваших родных не девочка Лили и не мальчишка Томми! Не друзья ваших же детей! И потому у вас не было Права!
– Они должны были узнать, – хрипло прошептал Макгвайр, не сводя затравленного, сломленного взгляда с лица прокурора, и по его щекам потоком потекли слезы, теряясь в бороде. – Узнать, как это – прийти домой, когда никто не бежит навстречу.
По залу пронесся потрясенный шепоток, утонувший в вылетевшем у Верджина «черт побери». Это было признание, и теперь уже не важны никакие улики и свидетели.
«Когда включаются чувства, выключается мозг… А кто знает, как этим пользоваться… Боже, он просто первоклассная сволочь», – подумалось Пейдж.
– Мистер Макгвайр, вы признаете свою вину? – никак не выдавая своего торжества, уже куда более официально спросил Лэйк.
– Я… да, признаю. Я это сделал. Бросил псам те кости, которые они заслужили.
Дальше процедура уже стала попросту формальной. Верджин на каком-то последнем издыхании попытался выставить взрыв Правом Макгвайра, но мало кто его слушал: захлебывающиеся слезами присяжные вынесли однозначный вердикт. Виселица. И кажется, больше всех доволен этим был даже не Киллиан, а судья Уэстбери.
Едва дождавшись последнего стука молотка, Пейдж на негнущихся ногах вышла из зала и устало прислонилась головой к ближайшей стене в коридоре, пытаясь отдышаться. Отчаянно прижимая к груди блокнот, она думала о том, какой кошмар только что видела. Как откровенно сломленного человека доломали и выбросили… Да под таким взглядом прокурора она и сама бы призналась в
