и заодно он какое-то дело уладит.
— Что за дело?
— Он точно не сказал, но, я так понял, что-то связанное с производством.
— С производством, близким по профилю тому, чем он занимался?
— Наверное, да. Очень возможно, ему просто хотелось взглянуть, как внедрили в это производство одну его разработку. По-моему, он почувствовал бы себя счастливым, несмотря ни на что, если бы увидел, что его идеи работают и приносят пользу стране.
— Как именно он выразился? Вспомните точно.
Врач нахмурился, припоминая.
— Я спросил у него: «Теперь ты в Ленинград ближайшим поездом?» Он ответил: «Ближайшим, но не прямо в Ленинград. Есть одно дело в Щербакове». Я удивился: «Что за дело?» Он ответил: «Да так, рабочее. Внедряли там одну мою задумку… В общем, есть в Щербакове надежный старый приятель, такой же надежный, как ты, я через него узнаю, работает эта задумка или нет».
— Что за приятель, он не уточнял? Не из ваших общих друзей?
— Не уточнял. Скорее всего, я этого человека не знаю.
— Понятно… — Высик немного поразмыслил. — И это все?
— Ну… Практически да.
— То есть что-то еще было?
— Во-первых, мы двух заломов разъели, под спиртик.
— Это само собой понятно. А во-вторых?
— Во-вторых, он мне оставил куклу своей младшей дочери. Той, что умерла.
— Что за кукла? — сразу встрепенулся Высик.
— Да я вам сейчас покажу.
Врач встал, открыл дверцы шкафа, достал оттуда небольшую куклу с туго набитым тряпичным телом, с резными деревянными кистями рук и ступнями ног, с деревянной же головой, на которой выделялись яркие черные глаза из стекляруса — особенно яркие на общем фоне, потому что и губы, и румянец щек, и пышные кудрявые волосы, аккуратно приклеенные, — все выцвело. И платье куклы было выцветшим, но чистым, сохранившим обаяние былого великолепия, со всякими бантиками, рюшечками и кружевными оборками. Сохранились и туфельки на ногах.
Взяв куклу в руки, Высик сразу понял, что в набивном теле и в набивных руках и ногах стоит прочный каркас с шарнирами в тех местах, где у человека проходят суставы. Руки и ноги не болтались безвольно и не выкручивались как пожелаешь, а должным образом сгибались в локтях, коленках, плечах и тазу. Голова тоже поворачивалась на шарнирной шее.
— Сколько лет этой кукле? — спросил Высик.
— Не знаю. Хорватов рассказал мне, что привез ее в тридцать восьмом году из Парижа, через который выбирался из Испании. Но, кажется, — он как-то смутно упомянул об этом — кукла была не новой, он приобрел ее в антикварном магазине, заметив среди дорогих старинных безделушек. Его дочке кукла очень понравилась. Ей тогда три года было, Жанночке, она родилась незадолго до того, как Миша отправился на другой конец Европы. Но девчушке мало пришлось радоваться этой игрушке: буквально через два-три месяца она умерла от менингита. Умирала, прижимая куклу к груди, рассказывал Миша. Они в то время окончательно обосновались в Ленинграде. У меня вырваться в Ленинград не получалось, и историю хорватовской семьи я узнавал во время его наездов в Москву, когда удавалось посидеть, поболтать. Миша всю жизнь потом держал эту куклу при себе. Берег в любых передрягах. Даже в ссылку умудрился ее забрать.
— Тем более странно, что он оставил куклу вам, — заметил Высик.
Врач пожал плечами.
— У него возникло несколько соображений. Сперва-то он думал оставить эту куклу старшей дочери, Розе, чтобы память сохранить. Но потом ему пришло в голову, что, стрясись какая беда и начнись расследование с обыском у Розы, по этой кукле сразу догадаются, что отец нелегально у нее побывал, и ее отправят в лагеря. «Может, эта кукла меня убьет, — сказал он, — но я не хочу, чтобы она убила мою дочь. Ехать с ней в Ленинград мне несподручно. Пусть полежит у тебя, я заберу ее на обратном пути. И мне будет спокойней, что с ней ничего не случится на самом опасном для меня участке дороги. А если я не вернусь… что ж, ты будешь знать, что делать, и кукла все равно не пропадет».
Высик вертел куклу в руках.
— Странные имена у его дочерей — Жанна и Роза, — сказал он.
— В честь Розы Люксембург и Жанны д'Арк, — объяснил врач. — Я же говорю, он был в каком-то смысле революционным романтиком.
— А его жена? — спросил Высик.
— Умерла в блокаду. Только старшая дочь у него и оставалась.
— Угу… А странно получается. В тридцать восьмом, после Испании и Парижа, его не тронули, а в сорок пятом, значит…
Врач опять пожал плечами.
— Наши судьбы полны странностей.
— И все-таки… — Высик колебался. — Как, по-вашему, что он имел в виду, говоря, что «кукла его убьет»?
Высик сперва собирался спросить о чем-то совсем другом, но передумал.
— Мне трудно судить, — сказал Игорь Алексеевич. — Кое-какие догадки у меня имеются, просто потому, что я хорошо знал Хорватова, его характер, его взгляды. Но все эти догадки очень и очень туманны.
— Все равно поделитесь ими, — предложил Высик. — Только разольем еще по одной. Залом сохнет.
— Понимаете, — начал врач после того, как они закусили заломом, — Миша при всей своей готовности разрушить старый мир и построить новый во многом был человеком старой культуры… культуры, когда существовало уважение к вещам. И понимал их беззащитность. Да-да, беззащитность. Вещи беззащитны перед человеком. И они намного более хрупки, чем человек, как бы удивительно и нелогично такое заявление для вас ни прозвучало. Вы можете возразить, что мы находим кувшины и драгоценности Древнего Египта, и Древнего Рима, что мы любуемся ими в музеях… Но точно так же мы находим и скелеты. Разве скелет — это человек? И, главное — один человек может дать другому сдачи, может сопротивляться. Прекрасные вещи сопротивляться нам не способны. Можно взять майсенскую тарелку и грохнуть ее об пол, можно разнести в щепки резной столик… А книги? Мы говорим: что написано пером, не вырубишь топором. Что запечатлено в книгах — это навечно. Но на самом-то деле вспомните, как горели бесценнейшие библиотеки в семнадцатом году. Вспомните, как в Германии пылали костры из книг. Да любая случайность может погубить то, над чем мастер, истинный художник своего дела, трудился долгие годы. Верно, предметом искусства — и главное, предметом, наполняющим нашу жизнь новым и особым смыслом — может стать любая вещь. Помню, как в детстве читал повесть Гофмана «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья»… Как меня поразила тогда эта идея, что вдохновение и любовь могут скрываться в самых простых вещах — в том числе и в бочках, сделанных для того, чтобы стать вместилищами
