Алексеевич, чтобы вы мне врать перестали.
— То… то есть? — Врач отпрянул от стола и побледнел.
— То оно и есть. Знали вы убитого, и это у вас в гостях он побывал, перед тем как на нож нарваться. Может, вы мне объясните, откуда у вас взялся настоящий каспийский залом, если вам его лично кто-то не привез? Залом — не магазинного посола, а в посылке такая рыба не доедет. А убитый — он как раз откуда-то с Каспия двигался…
— С Каспия? — глухо отозвался врач. — Откуда вы знаете?
— Вычислил. И успел поделиться своими доводами с полковником, он их принял, эти доводы. И второе. Мелочь, но показательная. Не упомню случая, чтобы вы со мной чокнуться забыли, когда пьете. А сейчас, вот, не чокнулись. Когда первую не чокаясь пьют? Правильно, на помин души, если только что умер кто-то тебе близкий, друг или родственник. Вот вы, чтобы обычая не нарушать, и выпили первый стопарь в его память — втайне от меня, как вы воображали. Думали, я поверю, что вы по рассеянности забыли звякнуть стеклом о стекло? Ну? — Высик стал чуть раскачиваться на стуле, отталкиваясь ногой от пола. — Я вам всякую чушь несу насчет академических пайков и содержимого желудка, самому тошно слушать, а вы и не поморщитесь. Может, вы мне объясните, что происходит?
— Все правильно, — сказал врач, помолчав. — И не надо мне было от вас утаивать… Ладно, давайте и вторую выпьем не чокаясь, в память хорошего человека, и я вам все расскажу.
Они выпили, перехватили заломом, и Игорь Алексеевич продолжил:
— Это действительно мой старый друг. Хорватов Мишка… Михаил Степанович. Дело в том, что… Он бежал из Караганды, где находился в ссылке, не имея права этот город покидать. Сперва он добрался до Гурьева, а уже оттуда до Москвы.
— До Гурьева? — Высик хмурился. — Через Куйбышев дорога была бы прямее и легче.
— Я же говорю, он был в не совсем обычных обстоятельствах. И так сложилось, что иначе он добираться не мог. Он понимал, что жить ему осталось недолго, и хотел повидать свою дочь, живущую в Ленинграде. Повидать тайком. За себя он уже не боялся, но боялся, что дочь могут арестовать в отместку, если станет известно о его самовольной отлучке. Он устроил все так, что у него было две недели. Считалось, что он находится в степях, и только через две недели должен в очередной раз отмечаться в «органах». Он прикинул, что за две недели все успеет…
— И по пути в Ленинград завернул к вам.
— Да. Мы же старые друзья. Я так понимаю, он нарвался на нож кого-то из банды, когда расстался со мной. Теперь вам ясно, почему я не мог о нем рассказать? Если бы стало известно, что у меня побывал друг, бежавший из мест ссылки, и я об этом не донес, мне голову сняли бы. Уж тут вы меня никак не выручили бы.
Высик внимательно разглядывал врача.
— Наливайте! — сказал он, подцепляя на вилку сочный кусок залома.
Когда они выпили, Высик встал и раздраженно заходил по комнате.
— Нет, прямо как маленький! — заговорил он. — Что у вас за тяга такая наживать неприятности на свою голову? Это же… Это же уму непостижимо, как вы умеете вляпываться в разную мерзость! Кто-нибудь просил вас в очередной раз соваться в петлю? Никто не просил! Сколько еще мне ваши выкрутасы терпеть? Или, считаете, я к вам нянькой приставлен?
Выглядело несколько смешно, что Высик вот так отчитывает врача, человека с колоссальным жизненным опытом, годящегося ему в отцы, но, похоже, ни тот, ни другой юмористической стороны ситуации не замечали.
— И ладно бы не партизанили, — продолжал Высик, — а сразу мне шепнули, едва труп увидели: мол, знаю я этого человека, потом скажу, кто он, только молчите! Я вас подводил когда-нибудь? Я, может, и не стал бы тогда с опером делиться, что следы этого человека надо искать в районе Каспия, ведь уже зацепка, по которой могут найти, кто он такой, а там и до старой дружбы докопаются, и тогда вам точно не поздоровится! Нет, обязательно вам понадобилось все запутать, напортить все! По-вашему, я теперь должен вам сопли вытирать? — взорвался Высик и, кажется, сразу неловко себя почувствовал, что с ним редко бывало: обложить он кого угодно мог, и грубости стыдиться не очень умел.
— Вы ничего не должны, — очень сухо ответил врач.
Высик, успокоившись, опять сел за стол.
— Ладно, будем разбираться по порядку. Кто он вообще такой, ваш Хорватов Михаил Степанович? Откуда вы его знаете?
— Мы дружили с детства, и Интересы у нас были сходные. Я-то увлекся чистой медициной, а его занимала биохимия. После института он стал заниматься изучением воздействия на человеческий организм отравляющих газов и способами защиты от них. Так он попал в армию, в один из исследовательских центров при войсках… химической защиты, так это называется? В отличие от меня, он живо интересовался политикой, переживал за все, что происходит в мире. Успел побывать в Испании. Там, насколько я понял, он занимался подготовкой защитных мер на тот случай, если войска Франко или немцы применят газы или другое химическое оружие. После Испании он немного переквалифицировался, не знаю точно, в какую сторону. Просто сказал мне, что возникли более интересные области работы. Кстати, после Испании Мишку произвели в майоры. И, как офицер высокой — и особой — квалификации, он прошел всю войну. После войны мы с ним не виделись вплоть до… Да, вплоть до того, как он у меня появился, уже поздним вечером. Позавчера это было, мы всю ночь проговорили. Днем он у меня отсыпался, вон в том закутке за ширмами, куда никто посторонний не заглянет. Вечером мы с ним поужинали, и он ушел.
— О чем разговоры шли? — поинтересовался Высик.
— Друзей вспоминали, прошлые годы, молодость. Когда заговорили о настоящем, он рассказал, что его, как и многих других офицеров, повидавших Западную Европу, взяли в оборот. Ему определили ссылку, а не лагеря — то есть, ему повезло больше, чем другим. Но из этой ссылки он уже не чаял вернуться живым, зная о своей болезни. У него были две дочери. Одна умерла маленькой, еще до войны. Старшая жива, и он очень хотел ее повидать.
— Повидать дочь? Других целей у него не было?
— Было какое-то дело в Щербакове… Ну в бывшем Рыбинске. Он упомянул, что в Ленинград поедет не прямым поездом, а с пересадкой в Щербакове. Так для него, мол, и безопасней,
