или вина, или солонины, или депя, или квашеной капусты, все равно чего…
Игорь Алексеевич словно позабыл о Высике. Он говорил неспешно, сосредоточенно, иногда умолкая, с тем выражением лица, какое бывает у человека, тщательно подбирающего наиболее точные и правильные слова. Пытаясь вслух объяснить собственную мысль прежде всего самому себе и совсем не думая, как его поймет собеседник.
— Да, вещи, которые нас окружают, наполняют жизнь любовью и вдохновением. Пусть мы этого не чувствуем, но они создают… нет, не уют, уют — слово слишком узкое, слишком мелкое — они создают особое пространство вокруг нас, такое пространство, которое делает нашу жизнь настоящей. Понимаете? Даже не беря того, что мы называем «произведениями высокого искусства». И ходики с кукушкой на стене, и пузатая голубая чашка для молока или чая, и цветочный обливной горшок, из которого торчит фикус — все это не признаки мещанства, как нас долго пытались убедить, а прикосновение к труду и радости свершений других людей. И чем больше таких прикосновений нас окружает, тем полнее жизнь нас самих. И чем яростней мы беремся уничтожать эти хрупкие, беззащитные прикосновения, тем больше убиваем самих себя. В этом нет ничего от «вещизма», понимаете? «Вещизм», в моем восприятии, это такое отношение: «Раз эта вещь мне нравится, значит, она должна мне принадлежать. А коли не принадлежит, то что в ней толку?» Нет, надо уметь любоваться вещами, не принадлежащими тебе, просто радуясь тому, что они существуют. Можно жить как угодно бедно и сурово, но сознание того, что ты окружен творениями человеческих рук, все равно будет тебя поддерживать на плаву. Приблизительно так.
— И об этом вы говорили с Хорватовым? — спросил Высик.
— В той или иной форме мы говорили об этом много раз.
— Понимаю. — Высик кивнул. — Я и сам умею радоваться чему-то подобному… Я, знаете, радио люблю. И даже в этих черных тарелках на стенах мне видится такая красота… А уж эти новые радиолы, в большом деревянном корпусе, с золотистым шелком на динамиках, с ручками настройки, с зелеными и золотыми лампочками… Даже больше вам скажу: я их устройство могу рассматривать так, как, наверное, другие рассматривают Третьяковку. Снимешь заднюю панель и смотришь на все эти радиолампы, на проводки и реле, и поражаешься, как все это разумно соединено, восхищаешься общим узором всего устройства… Иногда хочется найти какие-то особые слова, чтобы рассказать об этом другим людям. Или просто ткнуть их носом: вы, мол, посмотрите только, какую красоту нужно сделать, чтобы человеческий голос летал через расстояния! И прямо изумляешься, что большинство этого не видит… — Он осекся, поглядел на врача и сказал совершенно другим, спокойным тоном. — Но все это слишком общо. Единственное, что я выловил полезного, — это ваша мысль о том, что чем больше мы уничтожаем хороших вещей, тем больше убиваем самих себя. Хорватов боялся, что его вторая дочь тоже может погибнуть, если с куклой что-то случится? Нечто вроде веры в талисман?
— Можно и так сказать, — ответил врач. — Но это будет не совсем точно. Конечно, кукла была для него подобием талисмана. Я, однако, к другому подводил. Да, вещи беззащитны перед человеком, перед его яростью, варварством и темнотой. Но в природе все устроено так, что на всякое действие существует противодействие, и всякое действие равно противодействию. Мне верится, что этот закон срабатывает и в том, что вещи так или иначе мстят людям, и отсюда берутся всякие загадочные и мистические истории о злобных разумных вещах. Мстят точно так же, я бы сказал, как, например, мстит человеку почва. Да, человек — царь природы, но если он с этой природой не считается, не давая ей отдохнуть, хищнически снимает два, три, десять урожаев подряд, то в конце концов он придет к тому, что урожаев совсем не будет много лет, и начнется голод. Понимаете, о чем я?
— Чего же тут не понять! — отозвался Высик. А с вещами… Это как если я, к примеру, плохо обращаюсь со своим комодом и дергаю его ящики почем зря, разбалтывая их, — и тогда, в конце концов, перекосившийся ящик или прищемит мне палец так, что я от боли затанцую, или заклинит именно в тот момент, когда из него позарез надо что-то достать. Вы об этом?
— В общем, да. И, конечно, у Хорватова было свое отношение к этой кукле. Личное отношение. — Они оба поглядели на куклу, глазки которой ярко поблескивали. — Я сказал бы, что он при всем своем материализме слегка ее побаивался. Такой страх, иррациональный страх перед «заветными» вещами и приметами, возникает порой у смертельно больных людей, знающих о скорой смерти, как бы трезво они ни мыслили всю свою жизнь. Тут я боюсь что-то исказить и направить вас по ложному следу, потому что Хорватов говорил об этом обтекаемо, намеками, но у меня сложилось впечатление, что он и в смерти Жанны винит куклу…
— Как это?
— У него начинала зреть идея фикс — говорю, такое бывает у смертельно больных людей, когда болезнь уже и мозг затронула, — что кукла выбрала его ровно настолько же, насколько он сам ее выбрал, и желала быть только с ним. А когда поняла, что она ему безразлична, что он покупал ее для другого человека…
— Грубо говоря, — перебил Высик, — что кукла влюбилась в него и убила его младшую дочку из ревности?
— Именно так.
Высик качнулся на стуле.
— Сильно, — сказал он. — Сильно. Это надо утрясти в башке… И закусить заломчиком.
Они проделали все процедуры, необходимые для того, чтобы Высик «утряс в башке» услышанное, и Игорь Алексеевич продолжил:
— В общем, он относился к кукле как… как к своему злому гению. Как к влюбленной неистовой женщине, которая на все пойдет ради того, чтобы ее возлюбленный принадлежал ей одной. Ему, похоже, воображалось, что и ссылку ему «организовала» эта кукла, чтобы он оказался подальше от всех тех, кто ему может быть сколько-то дорог, и она одна была бы для него светом в окошке. И чудилось ему, что, оставь он куклу Розе, кукла убьет ее и вернется расправиться с ним, чтобы отомстить за «измену». Мол, кукла сама решает, где и как ему будет лучше, она своими стараниями устроить его жизнь по ее собственному разумению и обрекла его на смерть…
— Так до чего угодно можно додуматься, — криво усмехнулся Высик. — Мол, когда он оставил куклу у вас, она решила, что он ее совсем бросил, погналась за ним и убила его… Вы-то сами верите во всю эту чушь?
Врач пожал
