уши ладонями. Стреляли и бомбили часто, днём – из пушек, по ночам налетали немецкие самолёты, и уже казалось, что так всегда было. Но зимой ещё донимал холод. У них в комнате стояла голландская печка. Папа Миша перед уходом на фронт поставил перед ней «буржуйку»[45]. Такую железную печку на четырёх ножках. Под ножки подложил кирпичи, чтобы пол не прогорел, а трубу воткнул прямо в топку голландки, которую не топили – долго разогревалась и много дров требовалось, а где их взять? Зато для «буржуйки» всё годилось – газеты, журналы, книги, старая мебель, щепки разные. И нагревалась она очень быстро, а от её дыма голландская тоже нагревалась. Хоть и немного, зато долго потом тепло держала. Поэтому в их комнате до самых морозов хорошо было. Но в сильные морозы температура почти до нуля падала, тогда они с мамой надевали всё что есть, и так спать ложились. А у соседей напротив вода по ночам замерзала. Соседка сверху, старая бабушка, сама однажды ночью замерзла. До смерти.
Всем жильцам дома выделили огороды и выдали глазки картофельные[46] для посадки. Огороды, правда, далеко – за Обводным каналом. Но домоуправление договорилось с машиной. Бензина в городе не было, машина ездила на дровах. В кузове за кабиной стояла железная будка с печкой, из трубы шёл дым, как у паровоза. Петька, знакомый мальчик, объяснил, что в будке газ вырабатывается и машина едет не на дровах, а на газу. Ему папа так сказал, когда с фронта приезжал по ранению. А папа Миша не приезжал и писем от него давно не было. В феврале последнее пришло.
Глазки они посадили и радовались, что осенью картошка будет. С продуктами совсем плохо стало, Анна все время ходила голодная. Хлеб давали только по карточкам и очень мало. Вместо хлеба часто предлагали дуранду – такие жмыхи от подсолнечных семечек. Когда от голода начинались рези в животе, Анна откусывала небольшой кусочек дуранды, и становилось легче. Говорили, что все запасы муки и сахара сгорели ещё в сентябре сорок первого на Бадаевских складах. Анна сама видела чёрный дым, который над складами поднимался. Его издалека было видно. Рассказывали, что там текли целые ручьи растаявшего сахара. Анна очень хотела оказаться рядом, чтобы макнуть ломтик жмыха в сладкий ручей.
В комнате всегда был включен репродуктор, и когда начинался налёт, диктор говорил суровым голосом: «Объявляется воздушная тревога! Объявляется воздушная тревога! Населению предлагается укрыться!» Самолёты скидывали бомбы, часто зажигательные, если такую вовремя не потушить – начнётся пожар. На крыше их дома поочерёдно дежурили жильцы, и на соседних тоже дежурили. На крышах стояли вёдра и бочки с песком и были специальные хваталки с длинными ручками. Бомбу-зажигалку надо было схватить и закинуть в песок. Анна с мамой тоже выходили дежурить. Анна быстро бегала и уже три зажигалки сама потушила, а мама только одну. Ещё они дежурили около ворот дома, останавливали прохожих и говорили прятаться в бомбоубежище в подвале. Правда, многие считали, что толку от такого бомбоубежища нет. Если в дом попадет бомба, то подвал-убежище завалит и выбраться из него будет нельзя. У ворот дежурить было даже опасней, чем на крыше. Соседи рассказывали, что рядом с домом через дорогу взорвалась бомба и всех, кто дежурил, поубивало.
Той ночью у них дежурства не было, и после объявления тревоги они с мамой остались в квартире, не пошли в убежище. Мама сказала: «Если бомба в дом попадёт, здесь нас сразу убьёт, а в подвале засыплет и будем мучиться, пока не задохнёмся, откопать всё равно не успеют». Вот так и сидели на своих кроватях, слушали, где взрывается. Сначала взрывалось далеко, а потом дом тряхнуло и с потолка что-то посыпалось. Стёкла на окнах, заклеенные бумагой крест-накрест, задрожали, но не вылетели. Мама сказала: «В соседний дом попали». Анна попросила разрешения сбегать посмотреть – может, помочь кому-нибудь надо. Мама разрешила, велела только быть осторожной. Когда Анна выбежала на улицу, к соседнему дому уже спешили люди с инструментами. Анна побежала за ними и увидела, что бомба разрезала дом, но не взорвалась. В разрезе на всех этажах были видны комнаты и даже целая мебель. И в этот момент сзади грохнуло, Анну бросило на землю, стало темно.
Очнулась она в больнице. Врач сказал, что у неё контузия, но не сильная. А маму убило. Бомба попала точно в их подъезд и все, кто не пошли в убежище, погибли. А в убежище, наоборот, все остались живы, его не засыпало. Когда Анну выписали, она сходила посмотреть. От их подъезда ничего не осталось, только груда обгорелых камней. Соседние подъезды тоже сильно пострадали, и в доме уже никто не жил. Анну заметил участковый милиционер дядя Коля и сказал, что в отделении есть вещи, которые удалось откопать. Анна пошла в отделение и увидела среди вещей мамин чемоданчик. Целый, только один угол почернел. Мама давно собрала этот чемоданчик на случай эвакуации, положила туда документы и немногие ценные вещи, которые у нее были. И, конечно, любимую табакерку.
Глава 21
1982 год, Ленинград
Надежда Крупина, тридцатилетняя, начинающая полнеть брюнетка, возлагала большие надежды на сегодняшний вечер. Отпросившись с обеда у заведующего обувным отделом в центральном универмаге, где Надежда работала продавщицей, женщина забежала в гастроном к Людке из рыбного отдела. Людка не подвела, достала из-под прилавка банку чёрной икры и жуткий дефицит – балык из осетра. Икра особым дефицитом не была, но в последнее время тоже стала пропадать. За полуторакилограммовую банку Надежда отдала двадцать три рубля, а за кило балыка – десятку. Сумасшедшие деньги, но стоит того – Климин икру ложками наворачивает, а балык Надежда и сама с удовольствием употребит. Взглянув на часики, прямо с покупками побежала в «Дебют» на Невском. Говорят, что эта парикмахерская, по-новомодному – салон, даже в блокаду работала. Попасть туда каждая нормальная ленинградка мечтает, таких причёсок, как в «Дебюте», больше нигде не делают. Правда, очередь в салон чуть ли не на полгода расписана. Но Надя, знакомая продавщица из промтоварного отдела, помогла не даром, конечно: за югославские зимние сапоги на молнии устроила без очереди. Предупредила только, что опаздывать нельзя.
В парикмахерскую Надежда успела и вышла оттуда если не королевой Марго, то знатной дамой при дворе точно. Про королеву Надежда недавно книжку[47] прочитала, её по макулатурным талонам продавали[48]. Надежда макулатуру не сдавала, Светка из книжного принесла
