поведение невозможно.
– Если он такой психованный, то сложная комбинация не в его стиле. Вломиться к Харитоновой, придушить хозяйку и забрать табакерку – это да. А мудрить с инсулином? Не сходится.
– Не забывай, что ему табакерку ещё из страны вывезти надо. После хищения мы бы первым делом границы перекрыли. Это же национальное достояние. А так вроде и хищения нет. Вот когда всё пошло не по плану, он с цепи и сорвался.
– А нам что теперь делать? – вмешалась Оксана. – Нас он будет искать?
– А чёрт его знает. – Воронов с раздражением ударил по ручке кресла. – Я же говорю, непредсказуем и потому вдвойне опасен. По логике, он сейчас должен куда-нибудь в щель забиться или вообще попытаться из страны свалить. Но для таких типов понятие логики не существует.
– Олег, я не отдыхать в Ленинград приехала. Мне в библиотеке заниматься надо.
– Ну и занимайся, – пожал плечами Воронов. – Только предупреждай заранее ребят, где и в какое время, и главное требование – не разделяйтесь. Мы вашу охрану порознь обеспечить не сможем, людей не хватит.
– Хорошо, – согласился Андрей, – я тоже в библиотеке поработаю. Давно пора за докторскую садиться.
– Вот и садись.
Олег поднялся.
– Побежал я. Думаю, скоро Белова возьмут. Вся милиция на ушах стоит. Убийство сотрудника они ему не простят. Как бы не пристрелили, когда брать будут.
– Ну и пусть пристрелят, вам-то он зачем живым нужен? – спросил Андрей.
– Как зачем? Он же только исполнитель, мы на заказчика без него не выйдем.
– Ну, выйдете вы на заказчика – и что? Он наверняка за бугром, ты сам сказал, что, скорее всего, во Франции. К суду привлечь не сможете.
– Подключим зарубежную агентуру, разворошим это змеиное гнездо, завербуем кого-нибудь. Будем знать, когда следующий исполнитель появится, подготовим ему достойную встречу.
– Ты думаешь, следующий появится? Пусть эта табакерка – историческая ценность, пусть она даже миллион фунтов стоит, всё равно сомнительно. Расходы явно немалые и риск…
– Как говорил Конфуций, не суди о ценности предмета по его внешнему виду: истинная ценность скрыта внутри.
– Ого! – изумился Андрей. – Я думал, вас в комитетской школе только стрелять, драться и шпионов ловить учат. А вы, оказывается, и китайских философов изучали.
– Ты даже представить себе не можешь, чему нас учили, – улыбнулся Олег. – Так вот, мы предполагаем, что дело не только в табакерке. Тут что-то ещё. Знать бы только что.
Глава 23
1942 год, Ленинград
Зима пришла рано и сразу с морозами. У тёти Нины голландской печки не было. Стояла «буржуйка», но она большую комнату плохо прогревала. К тому же одно окно выбило воздушной волной, когда во дворе снаряд разорвался. Они хоть и заделали окно войлоком, но все равно щели остались и из них сильно дуло.
Тётя Нина – сестра папы Миши – взяла Анну к себе, когда мама погибла, хоть уже была старая и часто болела. Она работала учительницей в школе, но осенью школа закрылась. Учеников почти не осталось: кого эвакуировали, кого убило при обстрелах, кто от голода умер. Анна тоже в школу не ходила, тётя Нина её учила русскому языку и алгебре.
Голод был страшный. Когда мамы не стало, Анна на огород уже ездить не могла и картошку не собрала. По карточкам иждивенцев им выдавали всего сто двадцать пять граммов хлеба на человека. И хлеб-то был не настоящий: из жмыха и обойной муки. Анна делила крошечный кусочек на три части – на завтрак, обед и ужин. И убирала в мамину табакерку, чтобы не съесть всё сразу.
Однажды у них случился праздник. От нечего делать Анна исследовала красивый старинный буфет, что стоял в комнате, и нашла на нижней полке большую супницу, а в ней засохший кусок настоящего довоенного хлеба. Они с тётей Ниной налили в супницу кипяток, добавили соли, и получился суп. А буфет, как ни жалко было, они разломали и сожгли в «буржуйке», когда самые холода настали.
Электричества не было, по вечерам они освещали комнату коптилкой, но очень экономно, потому что масло быстро заканчивалось, а достать его негде. А радиоточка работала, и по вечерам Анна садилась в темноте около тарелки репродуктора и слушала, как артистка Мария Петрова читает сказки о жарких странах, невиданных фруктах и добрых волшебниках.
В ноябре тёте Нине стало совсем плохо, она перестала вставать, только лежала на кровати и почти всё время молчала. А когда говорила, то ещё больше Анну пугала, называла её Катенькой, дочкой. Анна знала, что у тёти Нины была дочка, но умерла совсем маленькой.
Всё, что могло гореть, они уже сожгли, и в комнате было очень холодно. Анна выходила из дома, искала, что можно положить в ненасытную «буржуйку», но почти всегда возвращалась ни с чем. Потому что не одна она такая. Люди на улицах попадались редко, и обычно либо везли на санках завёрнутых в простыни покойников, либо рылись в развалинах домов в поисках чего-то, чем можно топить печки. Анна очень боялась, что однажды так же повезёт на санках тётю Нину. Она даже стала отдавать ей третью часть своего хлеба. Заваривала кусочек кипятком, размешивала, чтобы получилась кашица, и кормила тётю Нину с ложечки. Но скоро поняла, что долго так сама не выдержит. Однажды у неё от слабости закружилась голова на улице, и она упала. Долго не могла встать, лежала и скоро замерзла бы, но мимо шёл патруль. Её подняли, завели в тёплое помещение, где военные дежурили, покормили и даже немного хлеба с собой дали.
Совсем отчаявшись, Анна решила найти мешочника. Так в городе называли людей, которые меняли продукты на разные ценные вещи. Они носили с собой мешки, и в этих мешках, говорили, чего только не было: и хлеб, и сало, и консервы. При мысли о хлебе с салом у Анны опять закружилась голова и она чуть не упала. Никаких ценностей у тети Нины не осталось. Все что было, она ещё в начале блокады поменяла на рынке. Тогда ещё рынки работали и все думали, что блокада ненадолго – ну, несколько месяцев, не больше. Вот тётя Нина и обменяла своё добро на крупу и тушёнку, чтобы эти несколько месяцев не голодать. Но крупа и тушёнка давно закончились, а блокада нет.
У Анны была одна ценность – мамина табакерка. Мама говорила, что она очень дорогая. И как ни жалко табакерку, а тётю Нину ещё больше жалко.
Анна сама мешочников не видела, но, когда искала дрова,
