эсер Казани. Григорий смущенно улыбнулся. — Поэтому именно к тебе у меня и у нашей партии имеется очень ответственное поручение. — Тут Гирша немного помолчал, бросая косые взгляды на собеседника. Потом продолжил: — Надо добыть три тысячи рублей для нужд нашей боевой дружины. Мы планируем провести несколько акций устрашения, поэтому партии позарез нужны деньги…
— Так… Где же я их возьму? — ошарашенно посмотрел на тезку Гриша Резниковский.
— У отца, — твердо произнес Гиршфельд как само собой разумеющееся. — Твой отец отнюдь не беден при его-то должности…
— Он не даст мне столько денег, — как-то беспомощно развел руками Резниковский.
На что Гирша лишь пожал плечами.
— Вы хотите, чтобы я украл у отца эти деньги? — посмотрел на лидера партии Гриша. — Я не смогу… Наверное…
— Что ж, тогда можешь считать, что я тебя ни о чем не просил. Забудь наш разговор! — холодно промолвил Гирша и с равнодушным видом отвернулся.
Лучше бы Гиршфельд ругался и кричал, но не был бы столь откровенно равнодушен, — переносить такое отношение было выше сил Гриши Резниковского. Он посуровел, поиграл желваками и тихо, но отчетливо произнес:
— Хорошо. Я достану деньги…
* * *
Ключевая задумка пришла к нему не сразу. Сначала он вытащил у отца из портмоне два кредитных билета по сто рублей каждый. Похищение кредиток вскоре открылось, произошел крупный скандал, в результате которого Гриша разругался с отцом-прокурором — в труху, в осколки, вдребезги — и покинул отчий дом, снедаемый стыдом и гневом, заявив, что с этого момента он будет проживать отдельно и самостоятельно.
Резниковский снял дешевую крохотную квартирку в Собачьем переулке — бывшем овраге меж двумя холмами, куда сбрасывались отходы из торговых рядов на Рыбнорядской площади и мясного базарчика в самом начале оврага.
Сюда едва ли не со всего города сбегались лакомиться мясными отбросами целые стаи голодных бродячих собак. Нередко, не поделив между собой кусок протухшего мяса или груду коровьих кишок, псы устраивали суровую грызню, сопровождаемую громким и злым лаем, и тогда овраг обходили стороной едва ли не за версту. Так вначале овраг, а затем и переулок получил название Собачий.
Комнаты и квартиры в Собачьем переулке были дешевыми, что привлекало сюда студентов, гимназистов и проституток, снимавших небольшие квартиры, комнаты и углы в одиночку или целым сообществом.
А студенты и гимназисты старших классов к блудницам захаживать любили. Да и отчего же не захаживать, если имелся в кармане двугривенный (не пылиться же ему!), а то и полтина, а идти за удовольствием всего ничего: стоит только заглянуть в соседнюю развеселую каморку и побряцать в кармане денежкой. Словом, соседство было выгодным и взаимоприятным. Гриша Резниковский к девицам легкого поведения заглядывал нечасто. Все свободное время он проводил в раздумьях, как не ударить в грязь лицом перед Гиршей Гиршфельдом и добыть деньги для нужд партии социалистов-революционеров, членом которой он являлся.
И наконец придумал…
В понедельник пятого октября 1903 года практикующему врачу доктору Вахмистрову, имеющему свою усадьбу на улице Первая Гора, разносчик писем принес письмо в штемпельном конверте. Когда доктор раскрыл его и принялся читать, то едва не поперхнулся от страха. Содержание письма гласило, что он, доктор Вахмистров, должен не позднее как сегодня в восемь часов вечера положить сверток с тремя тысячами рублей в нишу дворовой арки с внутренней ее стороны. «Иначе, — как гласило письмо, — все члены вашей семьи, включая старуху-мать и четверых детей, будут жестоко убиты». Письмо было подписано следующим образом:
Банда ЧЕТЫРЕХ
Через час доктор Вахмистров с посеревшим лицом и блуждающим взглядом сидел в кабинете казанского полицеймейстера Панфилова и показывал ему письмо, которое в его руке мелко дрожало. Еще через час доктор с посветлевшим лицом, верой в правосудие и окрепшей походкой покинул кабинет начальника городской полиции. Домой он возвратился со своим обычным докторским саквояжем, только в нем вместо врачебных инструментов и снадобий лежали деньги: ровно три тысячи рублей.
В половине восьмого вечера доктор торопливо вышел из дома, дошел до арки, которая служила входом в общий для трех домов двор, и положил сверток с деньгами в нишу-выемку кирпичной арки с ее внутренней стороны. После чего тотчас ретировался. Через минуту или чуть больше к арке подошел молодой прилично одетый человек лет двадцати — в темноте особо-то и не разглядишь — постоял немного, воровато осматриваясь, после чего зашел в арку, быстрым движением взял из ниши сверток и стал скоро, едва ли не бегом уходить по улице прочь. Но, увы! Засада, устроенная младшими чинами полиции под главенством помощника пристава Первой полицейской части города, не дала молодому человеку далеко уйти. Он был задержан вместе с пакетом, наполненным деньгами, и немедленно препровожден на Воскресенскую улицу, где на допросе по первому же требованию назвал себя, чем привел в заметное замешательство полицейских чиновников первой части: пристав и его помощник хорошо знали его отца — товарища прокурора Казанской судебной палаты, статского советника Владимира Григорьевича Резниковского. На вопрос, для чего ему была нужна столь значительная сумма денег, Гриша ответить не соизволил. Лишь выпрямил спину, сидя на стуле и сжав губы.
О проступке сына сообщили отцу. Владимир Григорьевич прекрасно знал, что за подобное преступление по статье тысяча пятьсот сорок пятой «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» в последней его редакции сыну полагалось наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылки на каторжные работы сроком от четырех до шести лет. Поскольку, как гласила статья, таковое наказание непременно полагалось лицу, угрожающему «лишить кого-либо жизни или произвести поджог, когда к тому было присовокуплено требование выдать или положить в назначенное для того место сумму денег, или вещь, или письменный акт…». И хотя между отцом и сыном произошла серьезная размолвка, товарищ прокурора не мог допустить, чтобы его единственного сына отправили на каторгу за проступок, который иначе нежели глупостью и не обозвать.
Отцу позволили увидеться с сыном, после чего тот стал показывать, что вымогательства никакого не было. А была шутка. Неудачная и, Григорий Владимирович это признает, довольно злая. Верно, папаша, товарищ прокурора, научил сыночка, как и что говорить на допросах. К тому же письмо доктору Вахмистрову, собственноручно Григорием Резниковским написанное, куда-то запропастилось, будто его и не было вовсе. Естественно, об участии в подобной шутке каких-либо других лиц Гриша молчал и, более того, заявил, что письмо-розыгрыш, каковое, к сожалению, пропало бесследно, писал он один и не по чьему-либо наущению, а по личной инициативе.
Следствие забуксовало, а потом как-то и вовсе затухло. Не было и никакого суда: это товарищ прокурора статский советник
