с треском выдворил из расположения своей роты двух революционно настроенных агитаторов партии социалистов-революционеров, сеявших среди солдат антиправительственные настроения и призывавших саботировать приказания своих командиров. Случилось памятное событие одиннадцатого февраля. А двадцать первого февраля штабс-капитан Алябьев был убит…
— Полагаю, это ему так отомстили, — вполне резонно заметил Ферапонт Громыхайло.
— Кто? — поинтересовался Иван Федорович, которому также пришла в голову подобная мысль.
— Так эти, как их, эсеры…
— Вы имеете в виду партию социалистов-революционеров? — спросил судебный следователь Воловцов.
— Ну, я и говорю, эсеры…
— Тогда, Ферапонт Ильич, для тебя будет следующее задание, — произнес Иван Федорович. — Мне нужно все знать про этих двух агитаторов, каковых прогнал штабс-капитан Алябьев. Не на пустое же место они пришли? Наверняка в роте Алябьева у них имелись знакомые, которые и провели их в расположение роты. Надо, чтобы твой новый товарищ аккуратно и ненавязчиво разведал у своих, кто такие эти агитаторы, их описание, имена, место проживания… И рассказал о них тебе. В общем, мне надо знать об этих двоих как можно больше…
Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло понимающе кивнул. Задание представлялось непростым. Как и следственное дело, что они с господином судебным следователем и надзирателем Ступиным взялись расследовать. Предумышленное, хорошо спланированное убийство, господа, — это вам не в горелки играть на лесной лужайке…
* * *
Новый знакомец унтер Караваев оказался для Громыхайло настоящим подарком. Буквально на третий день после разговора с ним по поводу личностей революционных агитаторов Василий Караваев сообщил Ферапонту Ильичу следующее:
— Эти двое молодчиков из эсеров будут. Один — бывший студент университета Григорий Резниковский, которого в прошлом годе с треском выгнали из учебного заведения из-за совершенного им уголовного преступления. Кажется, это было вымогательство…
— Так за это либо каторга, либо ссылка, если угрозы убийством не было. Как он до сих пор на свободе гуляет? — спросил полицейского надзирателя Иван Федорович, принимая у него доклад.
— У него папаша — товарищ прокурора Казанской судебной палаты, — глянул на Воловцова, как взрослый на ребенка, Ферапонт Громыхайло.
— И что с того?
— А то вы не понимаете, — с нескрываемой иронией произнес полицейский надзиратель. — Выгородил сынка.
Воловцов промолчал. Затем спросил:
— А второй кто?
— Как поведал мне унтер Караваев, вторым агитатором был выпускник реального училища Феликс Глухих, — ответил Ферапонт Ильич так, как отвечают выученный урок в гимназиях прилежные ученики. — Однако Глухих этот ни учиться дальше не пожелал, ни в инженеры не пошел. А пошел в революционеры и записался в партию эсеров.
— Ясно, — констатировал Иван Федорович. — Где проживают эти интересные господа-эсеры с яркими биографиями?
— Тот, который бывший студент, Резниковский то есть, проживает в Собачьем переулке, снимает там комнату. Хотя у отца его — двухэтажный собственный дом на улице Пушкина. А бывший реалист Глухих живет вместе с матерью и сестренкой девяти лет в Академической слободе в доме ветеринарного врача Пороховского…
— Это тебе все твой новый знакомец унтер Караваев сообщил? — спросил Воловцов, весьма довольный докладом судебного пристава.
— Ну, не все, — немного помялся перед ответом Громыхайло. — Кое-что я и сам сумел разузнать…
— Молодец, — искренне похвалил Иван Федорович хваткого судебного надзирателя.
— Так ведь это… рад стараться…
Записав адреса в памятную книжку, судебный следователь решил объединить все три убийства в городе в единое следственное дело. В этом был смысл: убийство штабс-капитана Алябьева, связанное, скорее всего, с местью революционеров, не должно уйти в ведомство жандармерии и Охранного отделения, поскольку дела, связанные с революционным движением и антиправительственными организациями и политическим сыском, являлись их прерогативой.
Объединив дела (покуда лишь только на бумаге), коллежский советник Иван Федорович Воловцов решил доложить о том прокурору Казанской судебной палаты. И когда Воловцов доложил, а скорее, поставил его превосходительство в известность, прокурор заметил судебному следователю, что ведение всех дел, связанных с партией социалистов-революционеров, есть преимущественное право жандармерии и Охранного отделения.
— Это так, — охотно согласился с прокурором судебный следователь по особо важным делам и достал из кармана двубортного вицмундирного сюртука сложенную пополам бумагу: — Однако у меня имеется предписание от его высокопревосходительства действительного тайного советника, господина генерал-прокурора Николая Валериановича Муравьева, по которому я имею полномочия вести подобные следственные дела. Вот, взгляните, господин прокурор, — протянул ему Иван Федорович бумагу, заверенную гербовой печатью и подписью генерал-прокурора Муравьева.
Прокурор взял протянутый документ, бегло прочел его и вернул Ивану Федоровичу.
— Благодарю, что поставили меня в известность, господин судебный следователь, — произнес прокурор и отвернулся к окну.
На этом аудиенция и завершилась.
* * *
Гриша Резниковский был единственным и желанным ребенком в семье тогда еще кандидата на судебные должности при прокуратуре Казанской судебной палаты Владимира Григорьевича Резниковского.
Гриша подрастал, росли чины и должности Владимира Григорьевича.
После окончания гимназии Григорий поступил на юридический факультет Императорского Казанского университета. Месяц с небольшим проучился без всяких эксцессов, а потом попал на студенческую сходку, в результате которой два студента медицинского факультета Гирша Гиршфельд и Саша Поляков были выбраны старшими. Немногим позже они сплотили вокруг себя двенадцать единомышленников и организовали «ассоциацию казанских эсеров», куда вошел вместе со своим приятелем и Гриша Резниковский. Можно сказать, что его сагитировал этот самый приятель Стасик Фортунатов, брат революционера Евгения, члена Казанского комитета РСДРП и тоже студента-медика третьего курса.
Первым делом «ассоциация» стала вести «просветительскую» пропаганду среди рабочих Алафузовской фабрики, завода братьев Крестовниковых и солдат резервных батальонов, дислоцирующихся в городе. Со временем появились и революционные рабочие кружки, организованные социалистами-революционерами. Затем была создана типография, печатающая прокламации с призывами сплачиваться против «прогнившего самодержавия». Еще через пару месяцев оформилась боевая дружина из четырнадцати радикально настроенных человек, призванная совершать террористические акты во благо грядущей революции и во имя революционной мести. К этому времени Гирша Гиршфельд стал во главе всех казанских эсеров, и его приказания для членов партии являлись обязательны к неукоснительному исполнению.
Гриша Резниковский для участия в боевой дружине был слабоват душой, телом — тщедушен, а для агитации против самодержавного строя среди рабочих и солдат еще не повзрослел. Его использовали для черновой работы: доставить листовки и прокламации по указанному адресу, снести записочку какому-то заинтересованному лицу. И вдруг — приглашение к самому Гиршфельду для разговора…
Когда он пришел на квартиру к Гиршфельду — тот снимал комнату неподалеку от типографии — Гирша встретил его как старого друга.
— Мы ведь с тобой тезки… Меня тоже зовут Гришей, хотя я Гирша. Только две буквы переставить.
— Я знаю, — улыбнулся Резниковский, польщенный столь неожиданной теплой встречей партийного руководителя.
— Ты ведь стоял у самых истоков нашей организации, — продолжал щедро лить елей в уши Гриши Резниковского главный
