мог замышлять нечто подобное. Предательство было ему чуждо. Скорее, я предположил бы, что это Лампадов задумал бежать, когда ему в руки сам приплыл кубик урана, с которым он мог рассчитывать на теплый прием за границей… Послушайте, а может, Хорватова убили вовсе не бандиты? Может, его Лампадов и убил, решив, что тот — отыгранная фигура?
— Все может быть, — сказал полковник. — Мы и эту версию не исключаем. Тем более, у нас имеются данные, что, возможно, Лампадов побывал здесь около месяца назад, и он-то, выходит, и привез Клепикова в эти края. А заодно и с бандитами стакнулся. Но тогда возникает тот же проклятый вопрос: если уран был в руках Лампадова, то где он сейчас? Может, Лампадов успел скинуть его какому-нибудь посреднику? Или уран в конечном итоге попал к бандитам, когда они убили Лампадова? Видите, какая карусель получается?
— Вижу, — сказал Буравников. — Удачи вам.
— Спасибо, — сказал полковник. — Удача не помешает.
Полковник пошел к калитке, а Буравников смотрел ему вслед. Он чувствовал, что полковник все время врал ему, врал по-крупному, несмотря на все внешние проявления доверия. Но в чем это вранье заключалось? И в чем был смысл этого вранья?
А полковник вдруг повернул назад.
— Да, совсем забыл, — сказал он. — Судя по книгам, которые вы в последнее время заказывали, вы особенно интересовались Бен Бецалелем и его Големом?
— Не совсем так, — сказал Буравников. — Но…
— Но, в общем, правда, — ухмыльнулся полковник.
— Приблизительно.
— Я к тому, что у нас есть для вас один сюрприз на тему, так сказать. Не бойтесь, ничего неприятного, никаких подвохов. Но, думаю, вы будете удивлены.
— Что ж, — сказал Буравников, — удивите.
Полковник удовлетворенно кивнул:
— Я завтра заеду за вами. Идет?
— Всегда к вашим услугам, — ответил Буравников.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Те сутки, что прошли в ожидании новой встречи с Казбеком и возвращения Шалого, Высик всегда вспоминал потом как затишье перед бурей. Он вернулся к обычному ритму жизни, напряженному в меру, а не до безумия, занимался обычными делами, повседневными и текущими, получил наконец полную ночь без происшествий, чтобы выспаться и в семь утра встать бодрым и свежим, но за всей каждодневной суетой, казавшейся теперь такой мирной и уютной, все время маячило иное: ощущение бездны, к краешку которой он на миг подошел. Занимаясь делом о пьяных побоях, он глядел на всех «фигурантов» — и внутренним зрением видел, как проступают желтые черепа под кожей, как эти фигуранты, сейчас такие вертлявые и багроволицые, истончаются, превращаются в ничто… Он соприкоснулся с той вечностью, в присутствии которой внутри тебя всегда пробегает сквозной холодок, и еще больше стал оценивать каждый миг, каждое движение жизни — это мимолетное цветное отражение на стекле, еще больше смака находил во всех мелких радостях. В тот момент Высик и академик Буравников отлично поняли бы друг друга.
Что до академика Буравникова, то он в этот тихий, полный тепла и неброского очарования день продолжал работать на даче, время от времени возвращаясь мыслями к разговору с Хорватовым, с полковником Алексеевым. Откуда такое четкое ощущение, что полковник ему наврал, что на самом деле происходило и происходит совсем другое? И, может быть, полковник прав в том смысле, что какая-то фраза Хорватова как-то аукнулась в Буравникове, спровоцировала возникновение всей цепочки идей и догадок, захвативших его в последние дни? Но что же такого мог сказать Хорватов? О влиянии радиации на психику они точно не говорили. О цепных реакциях деления клеток — да… О том, что наш мозг — это, образно говоря, миллионы солнц, в каждом из которых идут термоядерные реакции… Верно, сам Буравников и выдал это поэтическое сравнение. Может быть, отсюда все и началось? Или с чего-то другого?
И Буравников пытался понять, при каких обстоятельствах он взялся бы в условиях официальных развивать и дорабатывать свою идею, сулившую грандиозные открытия. В то время Буравников еще не мог знать четверостишия Ахматовой (оно и не было написано): «Что войны, что чума, конец им виден скорый, / Им приговор почти произнесен, / Но как нам быть с тем ужасом, который / Был бегом времени когда-то наречен?» — однако он согласился бы с ним целиком и полностью. Чуме обозначил конец Пастер, а войнам — большим войнам — предстояло затихнуть на пороге ядерного равновесия, равновесия страха, в которое и Буравников вносил сейчас свой вклад. Но ужас бега времени оставался. И Буравников видел способ с ним справиться. Однако ради преодоления этого ужаса возникало нечто, грозящее еще большим ужасом. Таким, перед которым блекнет даже атомная бомба. Ладно бы способность перемещаться во времени, влиять на прошлое и будущее — расчеты показывали, что при этом в человека можно заложить программу, от исполнения которой он не увильнет, превратить его в заводную куклу, исполняющую приказы хозяина… И если такие заводные куклы, куклы-убийцы, получат доступ во времена… Но еще страшнее другое: при неудачном воздействии на мозг человек станет уродом изнутри, он не будет способен перемещаться во времени, зато в собственном времени сможет сотворить все что угодно, и при этом его сила будет прямо пропорциональна его нравственному уродству; отними уродство — и сила исчезнет.
Буравников просчитывал вновь и вновь, и все расчеты да вали один и тот же ответ: возможность неудачи очень велика, а неудача означает порождение таких чудовищ, перед которыми даже четвертый всадник Апокалипсиса содрогнется…
И, с другой стороны, не отпускало воспоминание о «сюрпризе» полковника. Конечно, думал Буравников, все это было ничем иным, как провокацией, психологическим шантажом своего рода. Но…
Полковник появился рано, около восьми утра, и они сразу выехали в Москву. Потом — двор психбольницы, почтительные и услужливые врачи, проход по длинным тусклым коридорам… и — палата, в которой лежал сморщенный человечек, с похожим на печеное яблоко лицом, прихваченный к койке ремнями.
Буравников нахмурился, ожидая объяснений.
— Вот, полюбуйтесь, — сказал полковник, протягивая ему историю болезни.
Буравников стал читать.
«Считает себя английским шпионом шестнадцатого века Джоном Ди… Утверждает, что его перенес во времени Бен Бецалель после неудачной попытки добыть секрет Го. … Ни каких воспоминаний о реальной жизни… Системообразующий бред, складывающийся в самодостаточную картину мира… В своих бредовых фантазиях последователен и логичен, при полном отсутствии адекватного соотнесения себя с действительным миром… Внезапный приступ буйства… Вплоть до нынешнего времени после приступа в неуравновешенном состоянии, представляет угрозу самому себе и окружающим…»
— Обратите внимание, — указал полковник, — приступы буйства начались у него с того момента, когда развернулись нынешние события.
Буравников
