опустил историю болезни.
— Поэтому он и привязан? — спросил он.
— Да, — сказал полковник.
Буравников внимательно разглядывал больного.
— По-моему, можно его развязать, — сказал он.
— Под вашу ответственность, — полковник поманил ждавшего неподалеку санитара, а Буравников, взяв стул, подсел к кровати Джона Ди.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Буравников, дождавшись, когда больного освободят от ремней.
— Мое время вышло… — забормотал «Джон Ди». — И я не успел…
— Нет, ваше время не вышло, — возразил Буравников. — Вы пришли к КЕТЕР АССИЯХ и теперь достигнете МАЛХУТ БЕРНАХ, вот и все…
«Джон Ди» крепко схватил его за руку.
— Вы знаете?.. Кто вы?..
— Друг, — сказал Буравников.
— Вы… Не просто друг. — Глаза безумца загорелись лихорадочным огнем. — Вы — Бен Бецалель. Я узнал вас! Теперь я могу умереть спокойно, раз вы меня отпускаете… Только не отдавайте им секрета Голема, ни в коем случае не отдавайте… Вспомните, что из этого получилось в первый раз…
— Только не волнуйтесь, — сказал Буравников.
— Мне больше незачем волноваться, — отозвался «Джон Ди».
— Вот и хорошо, — Буравников наклонился и тихо произнес еще несколько слов.
«Джон Ди» в ответ забормотал, на каком-то странном английском, все невнятнее и невнятнее…
— Что за странные слова вы ему говорили? — спросил полковник Алексеев уже в машине, на обратном пути.
— Это из терминов Бен Бецалеля для обозначения земного и небесного, — ответил Буравников. — Мне было интересно, сколько знает этот человек.
— И что? — поинтересовался полковник. — Каковы ваши выводы?
— Он знает очень много, — сухо ответил академик.
— То есть?
— Он не только владеет терминологией Бен Бецалеля. Я заговорил с ним на английском шекспировской эпохи, на сильно устаревшем английском. Он ответил мне на удивление естественно и свободно, причем со странными оттенками в произношении. Я привел ему подходящую по случаю цитату из «Доктора Фауста» Марло — к тому моменту, когда он, по его утверждению, отбыл в Прагу, «Фауст» уже был написан, в отличие от большинства шекспировских пьес, — и он узнал цитату.
— Так что вы обо всем этом думаете? — настаивал полковник.
— Не удивлюсь, — еще суше проговорил Буравников, глядя в окно, — если до того, как спятить, он был историком и помешался на той эпохе, которую изучал.
Интересно, размышлял теперь Буравников, зачем им понадобилось демонстрировать ему этого умалишенного? Показать, что им в деталях известно, какими книгами и темами академик интересуется? Припугнуть? Что-то еще?
Как ни странно, после утреннего посещения психбольницы Буравников все больше начал склоняться к мысли, что его идеи не должны оставаться в тайне и сгинуть.
Бен Бецалель был не прав, если и в самом деле что-то утаил, думал он.
Он взял один из пятнадцати фолиантов, оставшихся от Бен Бецалеля, перечитал еще раз, что тот пишет о времени: утверждая, что всякое время относительно и что мы, оперируя понятиями «прошлого» и «будущего», подменяем чистое понятие времени либо нашим жизненным опытом, по большей части ограниченным и ложным, либо пытаемся, исходя из этого опыта, делать такие же ложные предсказания. А если мы берем неразрывную связь энергия-материя, то она существует только в настоящем, только в определенном моменте… И, пользуясь знанием этой связи, мы можем не только мысленно, но и телесно перемещаться в относительном времени, замедлять его для себя или убыстрять.
Что ж, поэтическое изложение той самой идеи, которая виделась Буравникову в более сухом и научном виде.
И стоит ли бояться неудачи, пусть даже самой страшной?
Буравников вздохнул и опять открыл томик Державина…
И как раз в это же время Голощеков Игорь Алексеевич, местный врач (главврач больницы, как он гордо именовался, хотя в больнице только-только начали восстанавливать штат после войны и других врачей, кроме него, еще не было), задремал, уронив голову на стол, над стихотворными переводами, которые он клятвенно обещал Высику прекратить, чтобы не дразнить собак. Но что делать, когда поэтические строки, написанные по-английски, сами начинают звенеть в голове в русском отклике, и сил нет, чтобы этот отклик не записать? Поток больных иссяк, слава богу, срочные дела закончены, и надо, жертвуя сном, занести перевод на бумагу:
И он стоял над жертвой,
И кровь стекала вниз,
И на ступенях пела кровь:
«Я — Воскресение и Жизнь».
С трудом, царапая бумагу вдруг испортившимся пером, врач записал эти строчки, а теперь спал, упав головой прямо на них, и ему снился странный, нелепый сон: снилась Трубная площадь Москвы, которую он отлично знал, потому что возле нее вырос, и на этой площади скапливалась толпа, люди уже начали давить друг друга и сметали конную милицию, пытавшуюся как-то сдержать их, чтобы был порядок при прощании с внезапно умершим Бессмертным…
Этот сон был так странен, что почти мгновенно сменился другим: врач увидел златокованый щит с изображением на нем трех распятых, и с этого златокованого щита пришло разом вдруг то, что он должен записать, то, над чем он давно мучился. Игорь Алексеевич встрепенулся и, очнувшись, стал водить пером по бумаге — почти машинально, как медиум:
Ждала — но, против ожиданий,
Ни белых нетелей в венках,
Ни ритуальных возлияний,
Ни пышных жертв на алтарях
Нс увидала, на металле,
Шипеньем искр озарены,
Неумолимо возникали
Иные образы и сны…
И именно в тот момент, когда он, очнувшись, недоуменно вглядывался в написанное, еще не веря, что ему удалось собрать воедино хотя бы часть труднейшей головоломки великого стихотворения, созданного на другом языке, Высик неслышно подошел к дому на хуторе.
— Заходи, лейтенант, — кивнул ему Казбек, открыв дверь на условный посвист. — У нас новости. И, кажется, проблемы…
Высик зашел, заранее готовый к любым неожиданностям. Но та неожиданность, которая его подстерегала, подкосила даже его.
Рядом с Шалым сидела девушка — и Высику хватило одного взгляда, чтобы понять, кто она такая.
А возле девушки на столе сидела кукла — та самая. И, казалось, кукла очень ехидно блеснула на него своими глазищами.
— Так, — сказал Высик, — насколько я понимаю, вы — Роза Хорватова?
— Да, — ответил Шалый. — Я привез ее сюда, потому что в Ленинграде земля под ней горела.
Высик взял за спинку один из стульев, повертел в руках, потом сел на него верхом, положив руки на спинку.
— Рассказывайте, — сказал он. Внешне лейтенант был воплощенное спокойствие.
Роза стала рассказывать о странных событиях последних дней, начиная с появления поклонника, который оказался сотрудником МГБ, и кончая смертью этого поклонника и возникновением Шалого. Шалый по ходу дела вносил свои изменения и уточнения.
