По залу опять пробежал одобрительный ропот.
– Я не хотел этого. – Врач закусил губу. – И, быть может, моя занятость послужила в конечном счете причиной этого трагического непонимания. Я… я не могу вспомнить никаких комплиментов, которые мог сделать сестре Бэрримор. Меня занимали лишь скорби наших пациентов. Однако, уверяю, – его негромкий голос сделался жестким, – я никогда, ни на миг, не испытывал романтических намерений в отношении мисс Бэрримор и не позволял себе никаких непристойностей, ничего такого, что могло бы послужить в глазах непредубежденной личности проявлением или выражением романтических поползновений. В этом я абсолютно уверен – как и в том, что сейчас стою перед вами.
Великолепное выступление! Рэтбоун подумал, что и сам не мог бы написать лучшей речи.
– Благодарю вас, сэр Герберт. Вы объяснили эту трагедию вполне понятным и доходчивым образом. – Оливер с прискорбием оглядел присяжных. – Мне тоже случалось попадать в подобные затруднительные ситуации. И смею утверждать, что они знакомы и джентльменам из числа присяжных. Мечты и упования молодых женщин иногда непонятны мужчинам, которые временами обнаруживают опасную, даже трагическую нечувствительность. – Он снова повернулся к свидетелю. – Прошу вас, оставайтесь на своем месте. Я не сомневаюсь в том, что мой ученый друг обратится к вам с вопросами.
Улыбнувшись Ловат-Смиту, адвокат направился назад к своему столу и сел.
Обвинитель поднялся и разгладил свою мантию, прежде чем выйти на середину зала. Он не глядел по сторонам: глаза его были прикованы к лицу сэра Стэнхоупа.
– Судя по вашим словам, сэр Герберт, вас нельзя назвать дамским угодником. Я правильно понял вас? – Голос Уилберфорса был любезен и гладок и не выдавал паники или поражения. В нем звучало лишь уважение к достойному в глазах собравшихся человеку.
Рэтбоун понимал, что его соперник играет на публику. Ловат-Смит не хуже его ощутил, сколь великолепно выступил в свою защиту хирург. Однако его уверенность невольно встревожила Оливера.
– Да, – осторожно согласился сэр Герберт. – Я не могу причислить себя к подобным людям.
Адвокат закрыл глаза. О боже! Только бы Стэнхоуп не забыл сейчас про его совет! «Короче, короче! – молил про себя Рэтбоун. – Без добавлений и предложений. Не позволяйте ему вести вас, он – ваш враг!»
– Но все же вы должны в достаточной мере понимать женщин… – проговорил Уилберфорс, поднимая брови и широко раскрывая свои светло-серые глаза.
Обвиняемый молчал.
Его защитник облегченно вздохнул.
– Вы женаты, и отнюдь не первый год, – заметил Ловат-Смит. – У вас большая семья… три дочери. Поэтому я бы сказал, что вы скромничаете. Я располагаю неопровержимыми доказательствами того, что ваша семья пребывает в превосходном порядке, а вы – великолепный муж и отец.
– Благодарю вас, – изящно ответил Герберт.
Лицо обвинителя напряглось. Среди присяжных послышался негромкий смешок, мгновенно умолкший.
– Я не намеревался говорить вам комплименты! – резко отозвался Уилберфорс и заторопился под новые смешки из зала: – Я хотел лишь отметить, что вы не столь уж незнакомы с женскими привычками, несмотря на то что хотите заставить нас в это поверить. Вы сами считаете свои отношения с женой великолепными, и у меня нет причин сомневаться в этом. Во всяком случае, ваш брак отличается постоянством и взаимной привязанностью.
Из толпы вновь донесся удивленный смешок… короткий, угасший чуть ли не в тот же миг. Всеобщая симпатия уже принадлежала подсудимому, и обвинитель, осознав это, не стал повторять ту же ошибку.
– А потому я едва ли поверю в вашу невинность. В то, что вы не понимаете женщин и не знаете, как они реагируют на лесть и внимание.
Теперь сэр Герберт уже не мог положиться на наставления адвоката. Хирург остался с глазу на глаз с врагом. Рэтбоун стиснул зубы.
Обвиняемый ненадолго задумался. Харди вопросительно глядел на него.
Ловат-Смит улыбался.
– Едва ли, – наконец ответил медик, поднимая взгляд на Уилберфорса, – можно сравнивать мое отношение к жене и отношение к медсестрам, пусть даже самым лучшим из них, к которым, вне сомнения, принадлежала мисс Бэрримор. Моя жена знает меня и правильно поймет всякий мой поступок и слова. Мне не приходится следить за собой, заботясь, чтобы она поняла меня так, как нужно. Ну, а мои отношения с дочерьми едва ли могут заинтересовать суд. Это совершенно другой вопрос. – Он резко остановился и поглядел на обвинителя.
И присяжные вновь закивали с одобрением и пониманием.
Ловат-Смит чуть переменил направление атаки:
– А кроме мисс Бэрримор, вам приводилось работать с молодыми женщинами из благородных семей, сэр Герберт?
Хирург улыбнулся:
– Сэр, подобные молодые дамы лишь в самое последнее время обратились к занятию медициной. Причиной тому послужил труд мисс Найтингейл в Крыму, и юные леди решили подражать ей. У нас не так много крымских сестер… только покойная мисс Бэрримор и заменившая ее – тоже превосходная сестра – мисс Лэттерли. Кроме них, из женщин благородного происхождения внимание моему госпиталю уделяли только попечительницы – причем их обязанности нельзя назвать работой. Скажем, леди Росс-Гилберт и леди Дэвьет. Их едва ли можно считать романтически настроенными юными дамами.
Оливер облегченно вздохнул. До сих пор его подопечный великолепно справлялся с делом – даже то, что Береника и Калландра далеко не молоды, он высказал в достаточно тактичной форме. Уилберфорс с изяществом воспринял отпор и приступил к делу с новой стороны:
– Если я правильно понимаю, сэр Герберт, в своем госпитале вы привыкли к всеобщему восхищению.
Доктор помедлил.
– Я бы предпочел слово «уважение», – отразил он упрек в явном тщеславии.
– Тем не менее, – улыбнулся Ловат-Смит, обнажая острые ровные зубы, – я имею в виду именно восхищение. Или ваши студенты не восхищаются вами?
– Спросите лучше у них, сэр.
– Ну что вы, не надо, – улыбка обвинителя расширилась. – Зачем эта ложная скромность? Суд – не светский салон, где привыкли к хорошим манерам. – Голос его вдруг сделался жестким. – Вы человек, привыкший к безмерному восхищению. Люди прислушиваются к каждому вашему слову. Суд едва ли поверит, что вы не способны различить низкую лесть и открытое уважение. Кстати, подобное чрезвычайно опасно для личности…
– Практиканты не испытывают ко мне романтических симпатий, – смущенным тоном проговорил подсудимый. – Все они – молодые люди.
Двое или трое присяжных улыбнулись.
– А как насчет медсестер? – настаивал Ловат-Смит, смягчая голосом ожидание в глазах.
