– Я поняла вас, мистер Рэтбоун, – резко ответила свидетельница. – И обещаю вам воздержаться от злых слов.
– Благодарю вас. Я не сомневался в этом. А теперь прошу вас вернуться к вопросу отношения вашей сестры к сэру Герберту, и к тому, что вы знаете о ее характере. Все, что мы слышали о ней от самых разных свидетелей, обращавшихся к воспоминаниям о различных обстоятельствах, в которых они ее знали, изображает нам женщину, полную сочувствия к чужим бедам и обладающую цельным характером. Мы не слышали ни о какой жестокости или эгоизме с ее стороны. Похоже это на ту сестру, которую вы знали?
– Безусловно, – ответила Фейт без колебаний.
– Она была превосходной женщиной? – добавил защитник.
– Да.
– Без малейшего изъяна? – Он приподнял брови.
– Нет, конечно же, нет. – Свидетельница отклонила это преположение с легкой улыбкой. – Среди людей нет безупречных.
– Можете ли вы, не нарушая родственной верности, в которой я не сомневаюсь, рассказать нам о ее недостатках?
Ловат-Смит поднялся на ноги:
– Простите, ваша честь! Подобные вопросы едва ли относятся к делу и не могут внести в него какую-то ясность. Пусть бедная женщина покоится с миром, учитывая ее мученическую кончину.
Харди поглядел на Оливера.
– Неужели ваши вопросы и впредь будут столь же бессмысленны и безвкусны, мистер Рэтбоун? – спросил он с явным неодобрением на худощавом лице.
– Нет, милорд, – заверил его защитник. – Задавая миссис Баркер подобный вопрос, я имею весьма конкретную цель. Обвинение против сэра Герберта покоится на определенных допущениях о характере мисс Бэрримор, и я должен иметь возможность исследовать их, чтобы выполнить свои обязанности перед клиентом.
– Тогда к делу, мистер Рэтбоун, – настоятельно проговорил судья, и выражение его лица сделалось чуть менее строгим.
Адвокат повернулся к свидетельнице:
– Миссис Баркер?
Та глубоко вздохнула:
– Временами сестра была чуточку бесцеремонной. Она не умела терпеть дураков, а поскольку была чрезвычайно умна, для нее чересчур многие попадали в эту категорию. Нужны ли еще недостатки?
– А были они?
– Пруденс была очень отважной, как физически, так и морально. Она не любила иметь дело с трусами… и могла проявлять поспешность в своих суждениях.
– Была ли она честолюбива? – спросил Рэтбоун.
– По-моему, это не недостаток. – Фейт поглядела на него с нескрываемым неодобрением.
– С моей точки зрения, тоже, сударыня. Это был просто вопрос. А не замечали ли вы в ней безжалостности в стремлении к своей цели, невзирая на цену и последствия для других?
– Если вы имеете в виду жестокость или обман, то подобного не было никогда. Пруденс никогда не стремилась удовлетворить свои желания за чей-либо счет.
– Случалось ли вам узнавать, что она вынуждала или уговаривала кого-нибудь предпринять жест или поступок, не отвечающий его интересам?
– Нет, я не слышала об этом!
– Быть может, она использовала преимущество, которое предоставляли ей ее знания, чтобы оказать давление на людей?
На лице Фейт Баркер появилось заметное раздражение:
– Это был бы шантаж, сэр, совершенно недостойный поступок. Я глубоко сожалею, что вы позволяете себе упоминать столь греховное действие рядом с именем Пруденс! Вы не знали ее, иначе бы поняли, насколько отвратительно и смешно такое предположение.
Свидетельница с каменным видом поглядела в зал – сперва на Стэнхоупа, а потом на присяжных – и продолжила:
– Нет, она презирала трусость, обман и все поступки аналогичной природы. И подобные средства достижения цели не имели в глазах Пруденс никакой цены. – Она яростно поглядела на адвоката и снова перевела взгляд на присяжных. – Неужели вы полагаете, что она могла шантажировать сэра Герберта… пытаться заставить его жениться на себе? Что за нелепая мысль! Какая честная женщина, пребывая в здравом уме, пожелает добыть себе мужа подобным путем? Жить с ним будет невозможно, получится настоящий ад!
– Да, миссис Баркер, – согласился удовлетворенный Оливер с мягкой улыбкой. – Я с вами согласен. И не сомневаюсь, что Пруденс была не только слишком честна, чтобы прибегнуть к подобному методу, но и вполне представляла себе те пожизненные несчастья, которые принесет подобный поступок. Благодарю вас за проявленное мужество. У меня больше нет вопросов к вам. Быть может, мой ученый друг добавит что-нибудь? – Он с улыбкой поглядел на Ловат-Смита.
Тот блеснул зубами в ответной улыбке. Один лишь Рэтбоун во всем зале знал, что за этой улыбкой не скрывалось никаких эмоций.
– Конечно, у меня есть вопросы. – Обвинитель поднялся на ноги и направился к трибуне. – Миссис Баркер, ваша сестра писала домой обо всем, что приключилось с ней в Крыму?
– Да, конечно, хотя не все ее письма попадали ко мне, поскольку она иногда ссылалась на некоторые события и мысли как на известные мне, а я о подобном не помнила. – Фейт казалась озадаченной, она явно не понимала причин такого вопроса. Даже на лице Харди проступало сомнение.
– Но вы получили значительное количество ее писем? – настаивал Уилберфорс.
– Да.
– Достаточное для того, чтобы в вашем уме сложилось представление обо всем пережитом ею, о ее занятиях медициной и о том, как испытания повлияли на нее?
– Наверное, да. – Свидетельница явно не понимала намерений обвинителя.
– Тогда вы прекрасно понимаете ее характер?
– Кажется, я уже признала это, отвечая мистеру Рэтбоуну, – сказала Фейт, нахмурив брови.
– Да, в самом деле. – Ловат-Смит сделал шажок-другой в ее сторону и остановился перед нею. – Ваша сестра, наверное, была весьма удивительной женщиной: не так уж легко было добраться до Крыма во время войны, не говоря уже о том, чтобы заниматься там подобным делом. Не встречались ли на ее пути трудности?
– Конечно же! – воскликнула молодая женщина едва ли не со смехом.
– Что вас так развеселило, миссис Баркер? – поинтересовался Уилберфорс. – Неужели мой вопрос кажется вам абсурдным?
– Откровенно говоря, сэр, да. Я не хочу вас обидеть, но подобный вопрос в ваших устах свидетельствует, что вы не представляете себе, какие препятствия возникали перед молодой незамужней женщиной из хорошей семьи, в одиночестве отправившейся на военном корабле в Крым, чтобы выхаживать там раненых. Все мы были против этого, кроме разве что отца, но и тот изъявлял сомнения. Если бы это была не Пруденс… мне он попросту запретил думать об этом.
Рэтбоун напрягся. Что-то тревожно зажжужало и зашевелилось у него в мозгу… Он поднялся на ноги:
