– Конечно, все мы считали, что когда Пруденс вернется домой, то скажет, что с нее довольно, – торопливо продолжила она. – Она послужила своей стране, и все были очень горды ею. Но, увы, она заявила, что пойдет работать сиделкой, и отправилась в Лондон – в госпиталь! – Приглядываясь к лицу собеседника, девушка закусила губу, словно бы не зная, что сказать, хотя по ее тону Монк понимал, что она говорит все, как думает. – Пруденс стала такой самоуверенной, – продолжила мисс Катбертсон, – очень откровенно высказывающей свое мнение обо всем. Она крайне скептически относилась ко всем медицинским авторитетам. Опасаюсь, что ею овладели самые неподходящие, самые немыслимые амбиции, но о них она все-таки помалкивала. – Нанетта поглядела в глаза Монка, стараясь понять, что он думает. – Могу только предположить, что испытания, перенесенные ею в Крыму, оказались настолько ужасными, что подействовали на рассудок Пруденс, лишив ее способности к правильным выводам. Очень трагичная история, – закончила она с грустным лицом.
– Очень, – отрывисто согласился Уильям. – Трагична она еще и потому, что кто-то убил Пруденс. Она не говорила вам о том, что ей угрожали или желали недоброго? – Вопрос был задан очень прямо, но здесь сыщик мог надеяться на неожиданный ответ.
Нанетта слегка повела плечами – деликатный, очень женственный жест.
– Да, она держалась очень резко и критично, – проговорила девушка не без сожаления. – И, увы, нельзя исключить того, что она могла задеть кого-то настолько основательно, что обиженный мог наброситься на нее… Мужчинам ведь бывает иногда трудно сдержаться. Быть может, она оскорбила или поставила под сомнение чью-нибудь репутацию. Пруденс не щадила людей.
– А имен она не упоминала, мисс Катбертсон?
– О, нет-нет! Имена все равно ничего бы не значили для меня, если бы я и слышала их.
– Понимаю. А как насчет поклонников? Были ли у нее какие-нибудь отвергнутые поклонники, способные на ревность?
Чуть покраснев, хозяйка улыбнулась, словно вопрос этот не был для нее существенным.
– Пруденс не поверяла мне столь личных переживаний, но я полагаю, что у нее не было времени для подобных эмоций. – Эта мысль показалась Нанетте даже абсурдной, и она улыбнулась. – Быть может, вам лучше поговорить с теми, кто был ближе к ней в последнее время?
– Так я и сделаю. Спасибо вам за мужество, мисс Катбертсон. Если все будут со мной столь откровенны, я наверняка добьюсь успеха.
Девушка чуть склонилась вперед:
– И вы найдете того, кто убил ее, мистер Монк?
– Да, – ответил Уильям вполне уверенным голосом. Не потому, что у него уже были какие-то подозрения или предположения – просто он не мог допустить возможности поражения.
– Я рада. Так приятно осознавать – тем более после этой трагедии, – что есть люди, которые проследят за тем, чтобы правосудие совершилось.
Нанетта вновь улыбнулась, и детектив вновь удивился: почему Джеффри Таунтон не женился на этой женщине, самым великолепным образом подходящей и ему самому, и привычному для него образу жизни, зачем он тратил понапрасну свое время и чувства на Пруденс Бэрримор? Брачный союз не сделал бы их счастливыми, ему было бы тяжело и безрадостно в этом браке, ей же – скучно и душно.
Однако сыщик тут же вспомнил про собственную страсть к Гермионе Уорд, слишком сильную и искреннюю для нее. Своим отказом эта женщина повергла его в самое горькое одиночество. Кажется, в конце концов он тогда даже возненавидел ее.
Допив чай, Монк извинился, поблагодарил хозяйку и отправился восвояси.
Обратно в Лондон он ехал в переполненном вагоне, где было очень жарко. Детектив вдруг почувствовал себя усталым и, закрыв глаза, привалился спиной к сиденью. Стук и покачивание вагона странным образом утешали его.
Вздрогнув, он проснулся и увидел перед собою маленького мальчика, не отрывавшего от него глаз. Светловолосая женщина потянула ребенка за курточку и приказала ему следить за собой и не мешать джентльмену. Потом она застенчиво улыбнулась Уильяму и извинилась.
– В этом нет никакой беды, сударыня, – ответил тот спокойно, вдруг припомнив кое-что из прошлого. Подобное с ним теперь случалось нередко. Последние несколько месяцев воспоминания приходили все чаще и чаще, а за ними шествовал страх. Сыщик мог вспомнить только свои поступки, но не их причины, и ему совершенно не нравился тот человек, который открывался ему в собственном прошлом.
Сегодняшнее воспоминание было резким и ясным. И все же каким-то далеким… Все происходило, пожалуй, давным-давно. Картина, возникшая в его уме, была полна солнечного света, но при всей своей ясности таяла во мгле времени. Он был куда моложе и только что приступил к работе с подобающим новичку рвением и желанием учиться. Непосредственным начальником Уильяма был Сэмюэль Ранкорн, в этом нельзя было усомниться. Монк знал это, как знают во сне: без видимых свидетельств, но так, что сомневаться не приходится. Он видел тогдашнего Ранкорна так же отчетливо, как и эту молодую женщину, сейчас сидевшую напротив него в вагоне, с грохотом мчащемся к городу мимо сельских домов. Ранкорн… узкое лицо, глубоко посаженные глаза…
Тогда он был симпатичным: длинный хрящеватый нос, высокий лоб, широкий рот… Но даже если это всего лишь казалось Монку, смесь гнева и вины в глазах портила это лицо.
Но что же случилось в последующие годы? Сколь многое было делом его собственных рук? Эта мысль вновь и вновь возвращалась к сыщику. Глупо… Ему не в чем винить себя: каким бы ни стал Сэмюэль, причиной тому послужили его собственные поступки и собственные решения.
Но почему вернулось именно это воспоминание?.. Это был маленький отрывок путешествия в поезде. Рядом был Ранкорн… тогда еще инспектор. Монк же служил констеблем под его руководством.
Они выехали на окраины Байсуотера, уже недалеко от Юстон-роуд, от его дома. Как здорово будет выбраться из этого душного и тесного купе, пройтись по свежему воздуху! Впрочем, лондонскую Фицрой-стрит нельзя сравнить с загородной Бостон-лейн, овеваемой дуновением, прилетевшим с пшеничных полей.
Детектив вспомнил свое давнишнее разочарование. Все ответы явно вели не туда… Кто-то лгал, но кто же? Расследование затянулось, однако они так ничего и не узнали: не хватало свидетельства, позволявшего установить общую картину.
Но сегодня был только первый день работы над новым делом. И Пруденс Бэрримор погибла только вчера. А воспоминание о совместной работе с Ранкорном пришло из прошлого. Сколько же лет – десять, пятнадцать? – миновало с тех пор? Сэмюэль был тогда другим… более уверенным в себе и не столь заносчивым; он не прибегал тогда к своей власти, чтобы настоять на собственной правоте. Что же случилось с ним в последние годы, что разрушило его веру в себя, подорвав внутренние устои его личности?
