— Графиня фон Зейдлиц, — начал он, задумчиво глядя на ее серьезное красивое личико. — Эти враги принцессы Гизелы, о которых вы упомянули, — люди влиятельные?
Эвелина не ожидала такого вопроса и не знала, что ответить.
Адвокат Зоры ободряюще улыбнулся ей.
— Как минимум, в Англии и, мне кажется, в большинстве других стран Европы, — пояснил он, — мы склонны романтизировать большую любовь. — Юрист понимал, что должен быть предельно осторожным. Все, что могло показаться присяжным направленным против принцессы, настроило бы их против него. — Все мы хотели бы оказаться на месте этих людей. Мы можем завидовать их любви и радостям, однако только тот, кто питал сильное чувство к одному из них, мог испытывать также настоящую ненависть. Разве не так было в вашей стране? Или, как я полагаю, в Венеции, где принцесса Гизела после замужества провела многие годы?
— Да… пожалуй, — согласилась свидетельница, нахмурив брови. — Конечно, мы любим влюбленных… — Она как-то нерешительно засмеялась. — Но их любят везде, во всем мире, не так ли? Мы не являемся исключением. Все же есть те, кто считает, что Фридрих не должен был отрекаться от престола. Но это совсем другое.
— Вы хотите сказать, в Венеции, графиня? — удивился Рэтбоун. — Неужели там это кого-то беспокоит?
— Нет… но, конечно…
Поднялся Харвестер.
— Ваша честь, мне кажется, вопросы моего коллеги не по существу.
Судья с сочувствием посмотрел на оппонента Эшли.
— Сэр Оливер, вы спрашиваете о том, что уже известно суду. Прошу вас, задавайте вопросы по существу и, если можно, о чем-то новом.
— Хорошо, ваша честь, — ответил Рэтбоун, в который раз повторяя себе, что терять ему нечего, а риск, возможно, того стоит. — Враги, способные навредить принцессе, о которых вы говорили, находятся в Фельцбурге, не так ли?
— Да, — кивнула фон Зейдлиц.
— Потому что в Венеции ко всему этому относятся безразлично. Венеция, прошу простить меня, полна королей без короны и трона. Для света принцесса всегда остается принцессой. В конце концов, Гизела — это вдовствующая принцесса, живет уединенно и может не заметить, что одним приглашением стало меньше. Для нее это уже не имеет особого значения. Ее друзья — а это все, что у нее осталось, — по-прежнему преданы ей, не так ли?
— Да… — Графиня Эвелина все еще не понимала, чего от нее хочет адвокат, и это непонимание было написано на ее лице.
— Я не ошибусь, если скажу, что враги, готовые причинить ей вред, — это не только какие-нибудь разочарованные бывшие воздыхательницы принца Фридриха, все еще помнящие обиду, но также люди влиятельные и сильные, пользующиеся уважением?
Зейдлиц уставилась на юриста, утратив дар речи.
— Вы уверены, сэр Оливер, что хотите получить ответ на ваш вопрос? — с беспокойством спросил адвоката судья.
Даже Харвестер был озадачен. Такой поворот в свидетельских показаниях, скорее мог усугубить и так уже сложное положение Зоры фон Рюстов, чем помочь ей.
— Да, ваша честь, если позволите, — заверил судью Рэтбоун.
— Графиня… — обратился судья к свидетельнице.
— Что ж… — Эвелина не пожелала противоречить самой себе. Бросив взгляд на Эшли, она повернулась к Оливеру, глядя на него уже с явной неприязнью. — Да, среди них есть люди, обладающие властью.
— Возможно, это политические враги? — продолжал осторожно допытываться Рэтбоун. — Те, для кого судьба их страны имеет первостепенное значение? Им не безразлично, останется ли их родина независимой или будет поглощена объединенной великой Германией, что означало бы потерю национальной особенности и, разумеется, монархии?
— Я… я не знаю…
— Ну, это уж слишком! — запротестовал Харвестер, снова вскочив. — Не намекает ли мой уважаемый коллега на политические мотивы убийства? Сам этот довод абсурден! Кем же оно совершено? Воображаемыми политическими противниками принцессы Гизелы? Но против нее самой выдвинуто такое же обвинение, и это сделала подзащитная моего коллеги! — Адвокат с презрением указал рукой на Зору. — Мой коллега лишь вносит путаницу в и без того непростое дело.
— Сэр Оливер, — обратился судья к защитнику фон Рюстов, нахмурившись, — что именно вы намерены узнать от свидетельницы?
— Сколь велика вероятность того, ваша честь, что причиной всех обвинений и контробвинений, которые звучат под сводами этого зала, являются высокие политические мотивы. Судьба страны вызвала этот накал страстей, а не ревность двух недолюбливающих друг друга женщин.
— На этот вопрос, ваша честь, моя свидетельница, возможно, не сможет ответить, — вмешался Харвестер, как бы отклоняя вопрос Рэтбоуна. — Она не может знать мысли и мотивы графини фон Рюстов. Думаю, что этого никто не знает, даже, вероятно, и сэр Оливер, при всем моем уважении к нему.
— Ваша честь, — тихо промолвил адвокат Зоры, — графиня фон Зейдлиц — образованная женщина, не чуждая политике, много бывающая в Венеции и Фельцбурге. У ее мужа значительные интересы в разных концах Германии, и он прекрасно знает обо всех национальных устремлениях, о движении за воссоединение и о борьбе за независимость. Он знаком с самыми влиятельными личностями своей страны. Графиня фон Зейдлиц о многом осведомлена, и этого нельзя недооценивать. Я спросил у нее, верит ли она в возможность политических мотивов, а не о том, что думает графиня фон Рюстов.
— Вы вправе ответить на этот вопрос, графиня, — вынес свое суждение судья. — Как по-вашему, играют ли какую-либо роль в этом трагическом случае политические мотивы? Иными словами, существуют ли политические цели, на которые может повлиять смерть принца Фридриха и настоящий судебный процесс?
Эвелина была в явном замешательстве, но она знала одно: отказавшись от своих слов, в глазах всех она будет выглядеть глупой.
— Разумеется, здесь есть политические мотивы, — согласилась женщина. — Принц Фридрих отрекся от престола, но он оставался принцем и у него были свои обязательства.
Рэтбоун решил больше не настаивать.
— Благодарю вас, — сказал он, улыбнувшись, словно это что-то значило, и вернулся на свое место, попутно заметив изумление Харвестера и любопытство в глазах Зоры.
На галерке чувствовалось беспокойство тех, кто жаждал продолжения драмы и накала страстей.
* * *
После перерыва все были вознаграждены. Харвестер вызвал в качестве свидетельницы Гизелу. Вначале зал затаил дыхание, не издав ни звука. Но когда принцесса поднималась по ступеням к свидетельскому месту, под кем-то чуть скрипнула скамейка, одна из дам вдруг уронила ридикюль, и в нем звякнули монеты, а один из присяжных чихнул.
