– То есть примерно с двенадцати часов Павел находился в квартире один?
– Ну да, но ведь он совсем никакущий был! Разве может человек в таком состоянии кого-то убить?! Между прочим, когда я спускалась, из квартиры Лидкиной тетка выходила.
– Откуда вы знаете, в какой квартире жила Лидия Ямщикова? – насторожилась Алла.
– А как же – Пашка ведь сох по этой девице, извелся весь! Только вот она им, видите ли, брезговала… С другой стороны, оно и понятно: у нее образование, нормальная работа, а у Пашки что? Бутылка да пьяных приятелей пучок!
– Значит, где-то между двенадцатью и часом ночи вы видели, как из квартиры Ямщиковой выходила женщина?
– Ну да, видела.
– Описать ее сможете?
– Не уверена.
– Почему?
– Так она в капюшоне была! Кожаное такое пальто на ней было, коричневое, а капюшон на самый лоб надвинут… Точно знаю только, что брюнетка она – прядь волос наружу выбилась.
Интересный расклад получается! В то, что Токменев вряд ли мог опоить Лидию медикаментами, итак верилось с трудом, а теперь вот возникла эта неизвестная.
Можно ли верить Верещагиной, вдруг она пытается выгородить Павла, к которому питает чувства определенного рода? С другой стороны, она ведь не знает подробностей гибели Ямщиковой: куда логичнее было бы сказать, что она видела мужчину, а не женщину!
Если Оксана не лжет, то она видела убийцу – зачем кому-то другому скрывать свое лицо? Кроме того, в заключении о смерти указано примерно это время – ну, немного раньше, но ведь убийце требовалось прибраться и подложить в шкафчик с лекарствами препарат, который она подмешала в спиртное…
– Вы отпустите Пашку? – с надеждой спросила Верещагина, заглядывая Алле в глаза, словно бездомная дворняжка, надеющаяся на подачку от случайного прохожего. – Неужели вы все еще считаете, что это он убил девочку?
– Информация, которую вы сообщили, очень важна, – вместо ответа сказала Алла. – Вполне вероятно, она поможет снять с вашего друга подозрения, но пока еще рано радоваться. Сейчас я попрошу вас написать все, что вы мне рассказали, с подробным указанием времени, когда вы пришли в квартиру, когда Токменев заснул, когда ушли его приятели… И еще: напишите их имена, потому что нам придется проверить ваши слова.
– Да пожалуйста, проверяйте – я ни словечка не приврала! Давайте бумагу, я все напишу!
* * *
Сидя в больничном коридоре рядом с реанимацией, Мономах потягивал невкусный кофе из пластикового стаканчика. Это был уже второй: несмотря на отвратительный вкус, не пить кофе он не мог, потому что глаза закрывались сами собой, но не спать же, в самом деле, в чужой больнице?!
Дежурный врач инфекционного отделения больницы номер десять, как и предвидел Мономах, не обрадовался его появлению в половине двенадцатого вечера.
Молодой взлохмаченный доктор, явно после сна, выскочил в коридор по призыву дежурной медсестры.
Через несколько минут выяснилось, что он ординатор, и никого из «взрослых», то бишь заслуживающих доверия врачей, в отделении реанимации нет.
Пришлось иметь дело с ординатором, который поначалу отказывался слушать чужого дядьку из другой больницы.
Мономаху казалось, он за всю свою жизнь не произносил таких длинных и пространных речей – все для того, чтобы убедить мальчишку, недавно со студенческой скамьи, в том, что недавно поступившему в тяжелом состоянии больному требуется очень специфическое лечение.
– А почему вы, собственно, так переживаете? – с подозрением поинтересовался парень (или Василий Андреевич Рындин, как гласил помятый бейджик на не менее помятом халате). – Вы что, ему родственник?
– Коллега, – как можно спокойнее ответил Мономах, с трудом подавляя желание придушить пацана и прорваться в реанимацию, чтобы осуществить свою нелегкую миссию, которую сам на себя взвалил. – Он не явился на работу, и мы волнуемся.
– Ну, правильно волнуетесь, – напустив на себя важный вид, проговорил ординатор. – Вашего коллегу доставили по «Скорой» вчера, состояние тяжелое – пришлось перевести в реанимацию.
– И с каким же диагнозом? Менингит?
– Откуда вы знаете? Предварительно поставили воспаление легких, но после детального обследования стало ясно, что это менин…
– После детального обследования – это когда он кровью харкать начал?
– Послушайте, как вас там…
– Владимир Всеволодович, – резко ответил Мономах, который не мог позволить, чтобы этот сосунок разговаривал с ним подобным образом. – Нет, это ты послушай, сынок: через пару суток, а может, и раньше, твой пациент впадет в кому и умрет, потому что это – ни фига не менингит, ясно?
– А что же тогда? – Парень чуток спасовал перед напором Мономаха: он еще не отрастил толстую кожу, которая позволяет некоторым его коллегам не реагировать на доводы рассудка и продолжать гнуть свою линию, даже если кругом война и немцы.
– Скорее всего, мелиоидоз.
– Мели… что?
Господи, он что, прогуливал лекции по инфекционным заболеваниям или вообще не инфекционист?!
– Про бациллу Уитмора слыхал?
– Ну, вроде бы… А разве это возможно – у нас?
– Россия – удивительная страна, доктор, и у нас возможно все!
– А… а вы уверены? – осторожно спросил ординатор. – Может, это вовсе и не мелиоидоз?
– Может. Но тебе не кажется, друг, что в нашей ситуации лучше перебдеть, как говорится, чем недобдеть? Чем вы лечите Тимощука?
– Ну, обычными средствами – цефуроксимом и…
– Ему полегчало? – перебил Мономах.
– Так рано еще пока судить, ведь…
– Значит, стало хуже. Я прав?
Рындин упрямо поджал губы – как двоечник, которого учитель вызвал к доске и допрашивает с пристрастием, ей-богу!
– Менингокок обнаружили? – задал резонный вопрос Мономах.
Его коллега проигнорировать не смог.
– Лаборатория запаздывает с анализом, но есть признаки…
– К черту признаки: говорю тебе, это не менингит! Тимощука нужно накормить мощными антибиотиками – к примеру, доксициклином, цефтриаксоном плюс глюкокортикостероиды, понял? Вот тебе телефончик специалиста из нашей больницы, с ним можно проконсультироваться, – и Мономах быстро нацарапал на клочке бумаги, обнаружившейся в кармане, телефон Ивана.
– Он тоже инфекционист? – спросил парень.
– Нет, он патологоанатом, но консультации дает – пальчики оближешь!
– Послушайте… Владимир Всеволодович, я же не могу, вот так, ни с того ни с сего, изменить курс лечения! Как я объясню свои действия заведующему: дескать, пришел доктор из такой-то больницы, дал предписание, и я тут же ему последовал?!
– Хорошо, тогда давай ты будешь лечить пациента от менингита, которого у него нет, а к утру, вполне возможно, отчитаешься перед своим заведующим о его смерти – так тебе больше нравится?
– Ну, уж так-таки и к утру…
– Похоже, у Тимощука легочная форма, так что у тебя, сынок, два варианта: послушаться меня и дать ему эти чертовы антибиотики или готовиться писать объяснительную и иметь дело с родственниками будущего покойника. Имей в виду, я обязательно сообщу твоему начальству, что пытался тебя убедить спасти парня, но ты отказался!
– Да не отказываюсь я! – Ординатор был в отчаянии.
С одной стороны, он боялся, что, послушав Мономаха, сделает что-то не так, а потом за это придется отвечать. С другой – не послушавшись Мономаха, он мог лишиться пациента, и тогда ему все равно пришлось бы нести ответственность. Да, выбор небогатый!
– Хорошо, – с тяжелым вздохом произнес наконец Рындин, – я сделаю, как вы говорите! В конце концов я же должен поступать к наилучшей выгоде больного, нас так учили?
– Верное решение! – вздохнул с облегчением Мономах. – А пока, дабы предоставить начальству доказательства того, что диагноз взят не «с потолка», закажи анализ на бациллу Уитмора: если повезет, получишь железобетонные «улики»!
И вот сейчас Мономах сидел в коридоре, ведущем в реанимацию, в ожидании доклада Рындина о том, что все необходимые манипуляции с больным проведены. Конечно, он мог бы отправиться домой, но боялся, что ординатор может со страху передумать.
