проскрипела знахарка.
Лукерья сглотнула. Попыталась еще раз:
– Тетенька, ты прости, мы кашку твою подъели, но я могу…
Лукерья протянула пальцы. Однако стоило ей тронуть знахарку, как нутро прошила боль. Будто решила показать себя силачкой, подняла неподъемное да сразу пуп надорвала.
Охнув, Лукерья отступила. В голове царил бешеный перезвон – сотня сотен колоколов, предвещающих беды. Петрушка же, ворчливо напевая, сидел на том же месте, царапая стенное бревно, и так покрытое какими-то странными тонкими узорами:
– Нету сил в твоем Петруше, очень мало каши кушал…
Какое-то время Лукерья стояла, пуча на хозяйку глаза, в себя же привел ее брат.
– Мне страшно, пойдем отсюда! – чуть не плача, сказал он, дергая сестру за рваный рукав рубахи.
Еще раз глянув на знахарку, потом на Петрушку («Кушать, кушать, хочу кушать…»), Лукерья, еще бледная, пошла вслед за братом. Во дворе, на свежем воздухе, дышать стало полегче. А уж когда они напились водицы и немного умылись – и страх почти прошел.
– Когда мы до Самары дойдем? – спросил брат, размазывая капли по щекам. – Ты говорила, скоро…
– Вот переночуем здесь, утречком пораньше встанем – и дойдем, – пообещала Лукерья, глядя на темнеющий лес.
Ветер крепчал, становясь все более холодным, а усталость все сильнее заявляла о себе. Еще немного, и с неба станут смотреть первые звезды.
– Не хочу я тут ночевать! Не хочу с ней! – возопил Матвейка и, обняв Лукерьину ногу, спрятал лицо в ее юбке, как, бывало, прятал в маминой.
– А мы и не будем с ней, – старательно улыбнулась Лукерья, отгоняя воспоминание о внезапной боли. – Вон пристроечка, там и переночуем…
На их счастье, пристрой оказался не заперт и пуст, никаких тебе новых умирающих. Петрушка же, судя по доносившейся до ушей песенке, прекрасно чувствовал себя там, где был. Вряд ли он сунется к ним раньше утра.
Вялость, которая накопилась в теле, достигла предела. Кажется, что каша, согревшая пустые животы, теперь оказалась и в голове: Лукерья и не подумала запереть дверь и перекреститься, чтоб никакое ночное лихо не побеспокоило их ночью. Не вспомнила, что не увидела в избе ни одной иконки. Сморило мигом – и ее, и брата.
А очнулась Лукерья как от толчка. От голода дикого, что опять, невидимый, стиснул в жестокой ладони нутро.
Какое-то время она тихо лежала подле сопящего брата, пытаясь перетерпеть. Но потом, не выдержав пытки, бесшумно поднялась и выскользнула во двор.
Желая попить воды, чтобы обмануть живот, Лукерья осторожно двинулась к колодцу. Полная, желтая, как жирная сметана, луна освещала пустынный двор. Лила свет в окно, не прикрытое занавеской. И там, в мертвой глубине избы, вдруг почудилось движение.
Лукерья замерла, не дойдя до колодца. А затем как завороженная пошла к избушке.
Минута, удар сердца – и Лукерья, чуть заглянувшая в окно, изо всех сил прижала ладони ко рту, давя визг. Потому что там, в пятне зеленоватого лунного света, на животе уже несомненно мертвой знахарки сидел Петрушка, деловито грызущий ее лицо. Покряхтывая и урча.
Вот откусил носовой хрящ, вот содрал лоскуток кожи с шеи, вонзил пальцы в остекленевший глаз…
Визг все же прорвался. Лукерья отшатнулась, но, прежде чем она ринулась в темноту, юродивый успел поднять горящие, как у кота, глаза.
– Луша-клуша! – весело воскликнул он, и губы, черные от крови, растянулись в знакомой, но такой жуткой теперь улыбке.
Кажется, он прокричал что-то ей вслед, но Лукерья уже не услышала: едва живая от потрясения, она ворвалась в пристрой и растолкала спящего брата:
– Вставай, Мотенька! Вставай!..
– Что, что такое…
Не дождавшись, пока младший полностью проснется, Лукерья потащила его наружу. Закружилась ночь, лес встретил уханьем сов, но в мыслях барабаном стучало лишь одно: бежать.
Бежать.
Бежать.
* * *
Рассвет встретил их серостью и холодом. Какое-то время Лукерья, очнувшись, тупо глядела на переплетение толстых корней над собой и стучала зубами. Потом вздрогнула, вспомнив минувшее, и привстала.
Вчера, выдохшись от бега, она разглядела в лунном свете упавшее дерево, у поднятых корней которого виднелась ямка. Там они с братом и примостились, тесно прижавшись друг к другу, укутавшись в опавшие листья вместо одеяла.
– Мотенька… – прохрипела Лукерья.
Матвей, съежившись, пробормотал что-то во сне. Слава богу, живой.
Если бы осень в этот год была холодней, они могли бы попросту не проснуться.
– Мотенька, поднимайся, идти надо! – отметя плохие мысли, захлопотала Лукерья.
Брат проснулся, зевнул. Сонно огляделся по сторонам:
– А почему мы здесь? А Петрушка где?
Лукерья опять содрогнулась.
– Убежал он.
– Убежал?..
– Ускакал. Зайчиком-попрыгайчиком. Больше не увидим. Все, вставай.
Лукерья горячо надеялась, что они и вправду больше не увидят юродивого, в которого точно вселился какой бес. Ведь нутряное чутье подсказывало: Лукерья видела вовсе не обычный голод. Не безумие, что поглотило разум тех, кто воровал сельских умерших, а нечто куда худшее и опасное.
Словно Петрушка, отведав мяса умершей знахарки – или все-таки ведьмы? – обратился не просто в людоеда, а в самую настоящую нечисть…
Подкрепившись подножным кормом, они вновь пустились в путь. А около полудня, когда хворое осеннее солнце стояло в зените, вышли к дороге – и наткнулись на мертвецов.
Матвей всхлипнул, что было сил сжав Лукерьины пальцы.
– Стой здесь. Не смотри туда, – сглотнув, наказала ему старшая сестра и, кое-как отцепив от себя ладошку брата, медленно пошла к обочине, где лежали тела.
Их было трое: мужик, баба и годовалое дитя, похожее на них лицом. Незнакомые Лукерье, они, очевидно, сбежали из какого-то соседнего села в поисках лучшей жизни. Да только дойти, куда хотели, не успели.
Чувствуя, как сердце пробивает грудную клетку, Лукерья долго смотрела на синие, искаженные в смерти лица, руки-палочки и пухлые, как у брюхатых баб, животы. Сколько пройдет времени, прежде чем они с Матвейкой станут такими же?..
«Нет! Не станем! Выживем!» – горячо подумала она и, наконец преодолев страх, наклонилась, чтобы обыскать умерших.
Гиблое это было дело, гиблое и гадкое. Но пальцы продолжали упрямо шарить по скрюченным телам, поясным кармашкам и уроненным в пыль мешкам, пытаясь отыскать хоть крошку съедобного, хоть обгрызенный кусочек того, что можно безбоязненно взять в рот…
Тщетно. Ничего полезного.
Разве что нож в чехле, привязанном к поясу погибшего. Вдруг пригодится? Какое-никакое, а все ж таки оружие.
Поразмыслив, Лукерья взяла себе этот нож. Затем выпрямилась, борясь с тошнотой. Вдохнула и выдохнула сквозь сжатые зубы. И пошла обратно к Матвею.
Брат, глянув ей в лицо, промолчал. Только подхватил протянутую ладонь и тихо пошел рядом.
Судьба улыбнулась им к вечеру, когда голод, терзающий
