цветов — белая и розовая камелия, флорибунда и вездесущая бугенвиллея. При доме имелся гараж на две автомашины и навес — тоже для автомашин. Свеженасыпанную гравийную дорогу, что шла от гаража, хозяин искусно замаскировал зеленью. Но машин в гараже не было и не должно было быть. Ворота оказались припертыми снаружи деревянными щитами.
Стало быть, Пауль Бидерман сбежал — несмотря на то, что мы договорились с ним о встрече. Этому я не удивился: он всегда был трусоват.
В дом я проник без труда. Главную дверь он запер, но на траве лежала приставная деревянная лестница, которая доставала до балкона. Окно оказалось запертым на пластмассовую защелку, сломать которую не представляло труда.
Через окно в дом проникало вполне достаточно света, чтобы увидеть, что спальня хозяина тщательно прибрана, выметена и в ней наведен тот строгий порядок, который является верным признаком подготовки к отъезду. Огромная двуспальная кровать была застелена льняным покрывалом, а сверху накрыта целлофановой пленкой. Два небольших ковра лежали свернутые в рулон и упакованные в мешки — от термитов. В корзине для бумаг я нашел с полдюжины старых разорванных багажных квитанций аэропорта Мехико, относящихся к прежним поездкам, и три новые, не побывавшие в употреблении сувенирные сумки авиакомпаний — из тех, какие бесплатно прилагаются к билету и которые Бидерман не позволил бы носить и своей прислуге. Я постоял, прислушиваясь, но в доме царила абсолютная тишина. Единственный звук, доносившийся сюда, был шум Великого Тихого, волны которого ударялись о скалы под домом и рычали от неудовольствия.
Я открыл один из гардеробов — оттуда пахнуло средством против моли. Там висела одежда — льняные кремовые мужские костюмы, яркие брюки и свитера, лежала в коробках с вензелем «ПБ» обувь ручной работы, а в выдвижных ящиках было полно рубашек и белья.
В другом гардеробе находились женские платья, дорогое белье в бумажных упаковках и множество обуви самых разных фасонов и расцветки. На туалетном столике я увидел фото, изображающее мистера и миссис Бидерман в купальных костюмах на трамплине для прыжков в воду, самодовольных и улыбающихся. Фотография была сделана до автомобильной катастрофы.
Во всех трех гостевых спальнях на верхнем этаже — каждая с балконом в сторону океана и отдельной ванной комнатой — не осталось ни клочка материи: все поснимали и убрали. Внутри все комнаты соединялись галереей. С одной стороны галерея была открытой и ограниченной перилами, и с нее можно было наблюдать за происходящим в большом зале внизу, куда с галереи вела лестница. Мебель в зале была зачехлена от пыли. В одном конце зала стояло ведро с грязной водой, емкость с клейкой массой, валялись мастерок и грязные тряпки. Очевидно, в этом месте перестилался участок пола.
Только оказавшись в кабинете Бидермана, расположенном так, что из него видно было все побережье, я обнаружил следы недавнего пребывания человека. Я бы сказал, что это был не офис, а комната, уставленная специальной дорогой мебелью, которая может считаться мебелью для офисов — облагаемой пониженными импортными пошлинами. Здесь имелось большое мягкое кресло, шкаф-бар, инкрустированный деревом превосходный письменный стол. В углу стояла кушетка, какую в Голливуде называют «выход на роль». На кушетке лежали небрежно сложенное одеяло и несвежая подушка. В корзину для бумаг были выброшены компьютерные распечатки и несколько номеров «Уолл-стрит джорнэл». Распечатки более конфиденциального содержания превратились в кучу бумажной лапши — в пластиковом мешочке под измельчителем бумаги. На стопках бумаги для записей не было ни слова, а дорогой настольный календарь, напечатанный в Рио-де-Жанейро — каждой неделе года в нем соответствовал определенный южно-американский цветок, изображенный в полной красе, — вообще ни разу не использовался для записей. Кроме справочной литературы делового содержания, телефонных и телексных справочников я не увидел ни одной книги. Пауль Бидерман никогда не любил читать, но считал он всегда хорошо.
Я щелкнул выключателем, но электричество не зажглось. Дом, построенный на краю света, может освещаться только от автономного генератора и только тогда, когда в нем живут. Пока я рыскал по дому, день быстро угасал. Океан приобрел самый темный оттенок красного цвета, а горизонт на западе почти исчез.
Я вернулся на верхний этаж и выбрал дальнюю гостевую спальню, чтобы там провести ночь. В гардеробе я нашел одеяло, лег на покрытую целлофаном кровать и укрылся одеялом от холодного тумана, пришедшего с океана. Очень скоро читать стало невозможно, мой интерес к «Уолл-стрит джорнэл» иссяк, и я заснул, убаюканный шумом прибоя.
На моих часах было 2.35, когда меня разбудил автомобиль. Вначале я увидел свет на потолке комнаты и только спустя некоторое время услышал шум двигателя. Сперва я подумал, что свет мне привиделся во сне, но потом на потолке снова появились яркие пятна света, а там раздался и рокот дизельного двигателя. Мне даже и не подумалось, что это может быть Пауль Бидерман или кто-то из членов его семьи. Чисто инстинктивно я понял, что здесь кроется опасность.
Я открыл дверь на балкон и вышел. Собиралась буря. Тонкие рваные облака пробегали на фоне луны, ветер усиливался, и его завывания смешивались с ударами волн. Я не сводил глаз с автомашины. Фары располагались высоко и близко друг к другу. Судя по этому — что-то похожее на джип. Да еще и шел хорошо для такой дороги. До самого подъезда к дому машина держала приличную скорость. Значит, водитель здесь не в первый раз.
Голосов было два. У одного из ездоков имелся ключ от парадного входа. Через комнату я прошел на галерею и присел там на корточки, так что слышал, как они говорят внизу в зале.
Разговаривали по-немецки. Берлинское произношение Эриха Штиннеса я распознал безошибочно, другой говорил с сильным русским акцентом.
— Его машины нет, — сказал первый голос. — А что, если англичане побывали здесь до нас и увезли его с собой?
— Тогда мы встретили бы их на дороге, — возразил Штиннес. Он держался в высшей степени спокойно. Мне слышно было, как под его тяжестью заскрипела большая софа. — Тем лучше. — Послышался вздох. — Если хочешь, выпей чего-нибудь, у него бар в кабинете.
— Ох, эти вонючие джунгли. Сейчас под душ бы.
— Разве это джунгли? — спокойно возразил Штиннес. — Подожди, вот пойдешь на Восточное побережье, тогда узнаешь. Попробуешь пробраться в лагерь, где готовят бойцов, помашешь мачете, когда будешь продираться сквозь настоящие тропические джунгли, потом полночи повытаскиваешь кровососов из зада, тогда узнаешь, что такое джунгли.
— С меня хватит и тех, которые мы проехали, — проворчал первый.
Я осторожно приподнял голову над барьером галереи, чтобы взглянуть на
