них. Оба стояли у высокого окна, освещенные луной. На них были темные костюмы и белые рубашки: они старались сойти за мексиканских бизнесменов. Штиннесу было около сорока — мой возраст. Свою маленькую ленинскую бородку, с которой я видел его последний раз, он сбрил, но его акцент и твердый взгляд из-под круглых очков в позолоченной оправе — тут уж я ошибиться не мог.
Другой был намного старше, лет пятидесяти, не меньше. Но на внешний вид он был отнюдь не хрупок. Широкоплечий, как борец, коротко стриженный, полный энергии, как настоящий атлет. Он взглянул на часы, потом в окно и подошел к тому месту, где ремонтировался пол, и так пнул ногой мастерок, что он отлетел в другой конец зала и ударился о стену.
— Я же говорил тебе: пойди выпей, — спокойно отреагировал Штиннес. Чувствовалось, что он не в восторге от своего коллеги.
— Я тебе сказал тогда, чтобы ты припугнул Бидермана. Ты и припугнул. Да так, что он вообще сбежал отсюда. От тебя не этого ждали.
— Я его вообще не пугал, — все так же спокойно отвечал Штиннес. — Я не принял твоего совета. Бидерман и так слишком запуган. Ему, напротив, надо придать уверенности в себе. Ничего, рано или поздно он все равно всплывет.
— Рано или поздно, — повторил слова Штиннеса его коллега постарше. — Ты имеешь в виду, что он всплывет, когда ты будешь уже в Европе и Бидермана перекинут кому-то другому. Если бы это зависело от меня, я сделал бы Бидермана задачей номер один. Я поставил бы на ноги все резидентуры в Латинской Америке, чтобы его разыскать. Я приучил бы его к порядку.
— Да, конечно, — сказал Штиннес. — Вам, кабинетным работникам, все кажется просто. Но Бидерман — это маленькая часть сложного плана. И никто из нас в точности не знает, в чем он состоит.
Штиннес произнес это слишком снисходительным тоном, что разозлило его коллегу.
— Говорю тебе, мой друг, что он представляет собой слабое звено во всей цепи.
— А может, так оно и нужно, — самодовольно проговорил Штиннес. — Однажды, может быть, эта англичанка посвятит тебя в свои сумасшедшие замыслы и даже сделает тебя ответственным за их реализацию. Вот тогда и попробуй по-своему толковать приказы, тогда и покажи, какой ты умный на деле. А пока что делай, как тебе говорят, независимо от того, насколько глупыми кажутся тебе приказы. — Штиннес встал с софы. — Пойду-ка я выпью, если даже ты и не хочешь. У Бидермана хороший коньяк.
Штиннес прошел подо мной вне зоны моей видимости, и я услышал, как он входит в кабинет и наливает коньяк. Вернулся он с двумя стаканами.
— Это успокоит тебя, Павел. Потерпи, все выйдет как надо. Тут спешкой не поможешь. К этому нужно привыкнуть. Это тебе не по Москве за диссидентами бегать. — Он протянул товарищу стакан. Оба выпили. — Французский. Шнапс и пиво надо пить из холодильника. — Штиннес еще выпил. — А это — что надо… Сейчас в Берлин бы ненадолго.
— Я был в Берлине в пятьдесят третьем, — сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, — ты знаешь об этом?
— Я тоже был, — ответил Штиннес.
— В пятьдесят третьем? А что ты делал?
Штиннес засмеялся.
— Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.
— Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. — Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. — А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!
— Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, — согласился Штиннес.
Его коллега продолжал:
— Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.
— А каковы были их требования? — решил спросить его Штиннес.
— Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. — Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. — Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.
— Только они этого не сделали.
— Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.
— А на следующий день продолжилось.
— Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.
— Но армия все же вмешалась.
— А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.
— Так вот чего ты хочешь! — с издевкой сказал Штиннес. — Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?
— Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, — возразил Павел.
Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.
— У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, — произнес он после паузы. — Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?
— Ты циник, — ответил тот. — Я тоже могу спросить тебя:
