как это ты продолжаешь делать дело безо всякой веры?
— Веры? — повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. — Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?
— Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.
— А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?
— Существует угроза извне, — ответил Павел стандартным партийным клише.
— А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт — это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?
— У меня нет времени на стихи.
— Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?
— А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.
— И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?
— Я никогда раньше не видел тебя, — ответил Павел. — Я знал о тебе только по отзывам.
— Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?
— Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.
— Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше — в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.
— Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?
— Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.
— И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?
— Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.
— Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?
— Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список — получше твоего, сам знаешь.
— Но у тебя нет веры.
— Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, — отрезал Штиннес. — Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.
— В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.
— Еретик? — переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. — Extra ecclesias nulla salus — вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия — и наша контора — предпочитают держать меня при себе. Такие еретики — самые верующие люди.
— Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.
— Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?
— Ты знал, что его здесь не окажется.
— Он теперь в тысяче километров отсюда, — сказал Штиннес. — Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.
— Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?
— Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.
— А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?
— Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.
— Тогда поехали в обратный путь, — предложил Павел. — Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.
— А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.
— У меня же нет оружия.
— Если тебя убьют, Павел, я их достану.
Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать — посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.
— Теперь мы можем возвращаться? — спросил он.
— Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?
— Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, — пробормотал Павел.
Штиннес коротко усмехнулся. Мне слышно было, как он поставил стакан на стол.
— Да, я читал твое личное дело. На «политическое перевоспитание». Чего же это ты натворил в Москве, что там сочли тебя политически неблагонадежным?
— Ничего, сам знаешь. Этот мерзавец отделался от меня, потому что я дознался, что он брал взятки. В один прекрасный день он ответит за все. Это же преступник, вечно так не может продолжаться.
— Кстати, Павел, ты мне очень подходишь. Ты политически неблагонадежен и — я могу быть уверенным — не станешь докладывать о моих нестандартных взглядах.
— Ты теперь мой начальник, майор Штиннес, — натянуто произнес этот человек, старше Штиннеса на десяток лет.
— Это верно. Так, теперь поехали обратно. Первые пару часов поведешь ты, а когда въедем в горы, я сяду за руль. Если увидишь что-то на дороге — не сворачивай, езжай прямо. Многие лишились тут жизни, если сворачивали или ехали в объезд, когда фары выхватывали впереди что-то или кого-то.
Глава 4
После их отъезда я больше не спал. Только я погружался в сон, как мне чудилось, что машина возвращается, что я слышу рев и завывания двигателя, вполне естественные при такой пытке, какую эта дорога устраивает маломощному двигателю. Но каждый раз оказывалось, что это просто ветер. С наступлением зари буря за окном успокоилась, но тогда уже спать не давали крики животных и птиц. Животные спускались к воде, пробираясь сквозь низкую растительность возле дома — с той стороны, где протекал ручеек, почти под самыми окнами кабинета Бидермана. Полагаю, ему нравилось наблюдать за здешней фауной. Раньше, правда, я за Бидерманом таких наклонностей не наблюдал.
Под неприветливым серым светом зари океан
