семьи, когда детям наступало время идти в школу?
— Что это за люди были, Пауль? Те, что приезжали ночью?
— Я и не видел, как ты тут появился. Я уходил с ружьем пострелять ящериц. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ящериц. Вот эти двое «русские», — произнес он по-русски, — тоже как ящерицы противные. Особенно который в очках. Я знал, что они приедут, так и вышло…
— А насколько хорошо ты их знаешь?
— Они меня ловко захомутали. У меня было столько русских, с которыми я имел дело, что я и со счета сбился. А этих двух прислали из Берлина. Тот, у которого сильный берлинский акцент, представляется Штиннесом. Но на самом деле он не немец, а русский. Другой — Павел Москвин, так он называет себя. Звучит как ненастоящее. Ты как думаешь, это не кличка у него? Я пока не установил, с Москвой они связаны или работают на восточногерманскую разведку. Ты как полагаешь, Бернд?
— Ну, Москвин означает «человек из Москвы». Это может быть и настоящей фамилией. У них дипломатическое прикрытие?
— Говорят, что да.
— Тогда это русские. КГБ почти всем своим дает дипломатическое прикрытие. Восточные немцы — те другое дело. Они в основном работают в Западной Германии и засылают свою агентуру под видом беженцев.
— Почему?
— Это составная часть скоординированного плана. Восточногерманского агента очень трудно выявить в Западной Германии. Им там нет необходимости в каком-то прикрытии. И в других частях мира получается такая же картина: русских с дипломатической крышей выявляют и выгоняют, а восточногерманская разведывательная сеть остается.
— На мои вопросы они никогда не отвечают. Теперь, когда я большую часть года нахожусь в Мексике, я подумал было, что они оставят меня в покое.
Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана — финансовая шкала времяисчисления.
— А как ты связался с русскими, Пауль? — спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.
— А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.
— Да, надо было бы послать.
— Ну а я этого не сделал, — продолжал Бидерман. — Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.
— На что им удалось уговорить тебя?
— Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны — на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги — на голландские гульдены.
— Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.
Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.
— За, — сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. — Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше — в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.
— Передать каким образом?
— По почте.
— И малыми суммами?
— Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.
— Наличными?
— О да, наличными. Никаких чеков. — Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. — Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными — ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.
— И куда направлялись все эти деньги?
Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.
— Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.
— Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.
Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.
— Ну что ты на меня так смотришь? — заговорил Бидерман. — Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?
Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.
— Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании — два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.
— В старые времена ты не возвышался надо мной, — заметил мне Бидерман, — и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.
— Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, — возразил я. — А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.
Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?
Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.
— Сейчас становится все труднее и труднее, — продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. — Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.
— Так пожалуйся русским, — посоветовал
