стал казаться гранитным.
Я спустился на кухню и нашел там консервированные бобы и томаты. Греть было не на чем, так что я выложил все это на тарелку и съел в холодном виде, тем более что есть хотелось очень.
Окна кухни выходили в сторону деревни. Там небо розовело. Я насчитал семь грифов, круживших на большой высоте в поисках завтрака. Близ дома на деревьях устроились птицы, производившие немалый шум. По нижним сучьям лазили обезьяны, время от времени делавшие вылазки в сторону сада.
Я многое отдал бы за чашку кофе, но растворимый кофе, размешанный с холодным консервированным молоком, не прельщал. Тогда я добавил немного бидермановского коньяка, про который говорил Штиннес. Коньяк оказался действительно хорошим. Настолько, что я добавил еще.
Подкрепившись крепким напитком и утеплившись модным полосатым свитером из гардероба Бидермана, я вышел на улицу. Небо затянули облака, солнце не проглядывало. Тучи ушли, но с океана продолжал дуть холодный ветер. Следы легко различались на дороге. По новой дороге, засыпанной гравием, я дошел до ворот. Они были открыты, а цепь на них совсем, похоже, недавно перекушена. Несмотря на позаимствованный свитер, я чувствовал холод. Еще холоднее мне стало, когда я полностью обошел дом, пересек внутренний дворик, защищенный от ветров, и поднялся в гору, а там забрался на самый высокий камень. Дорогу в деревню я не увидел, но увидел дымок, поднимавшийся в той стороне, где, как я полагал, находилась деревня. Никаких признаков наличия Бидермана или его автомобиля я не увидел, но зато мне на глаза впервые попался бассейн. Он находился метрах в двухстах от дома и огорожен посадками можжевельника. Полоса можжевельника была высажена явно специалистом-садовником и явно для того, чтобы замаскировать бассейн.
Бассейн был большой и с очень голубой водой. На дне бассейна, с глубокой стороны, в полный рост лежал человек. Вначале я подумал, что это утопленник. Завернутая в дешевые серые одеяла, фигура человека казалась бесформенным свертком, плохо заметным в темно-голубой тени. Только пройдя деревянное сооружение, в котором разместились четыре кабины для переодевания, фильтровальное и водонагревательное оборудование, я разобрался, что вода в бассейне спущена.
— Эй, ты что там делаешь? — крикнул я по-испански неподвижной фигуре.
Одеяла начали медленно разворачиваться. Из них показался мужчина в измятых белых брюках и майке с короткими рукавами и какой-то рекламой. На одной руке по загорелой коже шел аккуратный белый шрам, такой же шрам проходил с одной стороны лица. Человек заморгал и прищурился, стараясь разглядеть меня на фоне яркого неба.
— Пауль Бидерман! — воскликнул я. — Какого черта ты делаешь в бассейне?
— А, приехал, — пробормотал он. Голос с утра звучал хрипло, и он прокашлялся. — А эти уехали? А ты как добрался сюда?
— Это Бернд, — сказал я на всякий случай. — Мы с тобой говорили по телефону. Бернд Сэмсон. Да, те двое уехали несколько часов назад.
Он, должно быть, следил за автомобильной дорогой, а раз я подошел по тропинке, то вполне мог меня и не заметить.
В одеяле я увидел завернутое охотничье ружье. Он отпихнул его от себя, потом нагнул голову почти до колен и вытянул вперед руки, стараясь восстановить кровообращение. Всю ночь провести на твердом, холодном бетонном дне бассейна — комфорта мало. Он взглянул вверх и улыбнулся, окончательно признав меня. Из-за шрама на лице улыбка у Бидермана выходила весьма суровой.
— Бернд, ты один? — спросил он таким тоном, каким спрашивают, сколько чашек кофе принести. Его лицо и руки имели голубоватый оттенок — это отсвечивали крашеные стенки бассейна.
— Пошли, — попросил я, — включишь электричество и сделаешь мне чашку кофе.
Он повесил ружье на плечо и по вертикальной лестнице поднялся на бортик бассейна. Одеяла остались там. Уж не собирается ли он провести там еще одну ночь?
Бидерман передвигался по саду и по дому как автомат. В доме он показал мне то, что я и сам должен был бы найти. Там имелся и сжиженный газ для кухни, и генератор для освещения, и коротковолновый передатчик «сони» на батарейках. Он вскипятил воду и сделал кофе, не проронив ни слова. Казалось, будто он хотел максимально оттянуть начало разговора. Даже когда мы сидели в его кабинете, держа в руках чашки с крепким черным кофе, он по-прежнему не торопился объяснить мне свое странное поведение. Я тоже молчал, ждал, когда он заговорит. Так лучше. Мне хотелось услышать, с чего он начнет и чего постарается избежать.
— У меня есть все, — наконец заговорил Пауль Бидерман. — Много денег, я здоров, у меня есть жена, которая осталась со мной после той автокатастрофы. Даже несмотря на девушку, погибшую в моей машине.
Трудно было поверить, что передо мной тот нервный мальчишка-школьник, которого я знал по Берлину. Дело не в сильном американском акценте, приобретенном им в дорогой школе на Восточном побережье США, а в его манере держаться внешне и, я бы сказал, внутренне. Пауль Бидерман стал действительно американцем, и таким, каким может стать только немец.
— Да, эта история очень неприятна, — посочувствовал ему я.
— Я три дня валялся без сознания. Шесть месяцев провел в больнице, включая восстановительный курс. Шесть месяцев! Теперь я ненавижу больницы. — Он сделал пару глотков кофе. Это был крепчайший мексиканский кофе, из которого Бидерман сделал вообще дьявольский напиток, у меня от него даже во рту онемело. — А потом я связался с этими мерзавцами и с той поры не спал нормально ни одной ночи. Ты меня понимаешь, Бернд? Правда, не спал буквально ни ночи с тех пор, как это началось.
— Надо же, — сказал я, чтобы не молчать.
Вообще-то я не собирался тут распускать язык и намеревался прикинуться усталым человеком, которому все надоело и который хочет посидеть и помолчать. Но узнать мне кое-что хотелось, особенно после того, как я послушал Штиннеса и его друга, говоривших о Бидермане так, как если бы он был агентом КГБ.
— Эти русские, шпионы… — Бидерман замялся. — Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, да?
Когда он говорил это, то смотрел поверх моего плеча, словно желая понаблюдать за птичками на деревьях.
— Я понимаю, о чем ты говоришь, Пауль, — ответил я.
— Потому что ты сам с этим связан?
— В некотором роде.
— Я как-то говорил со своей сестрой Поппи, она встретила тебя на обеде в доме одного из берлинских шпионов. И ты, стало быть, тоже один из них, Бернд. И всегда, возможно, был им. Из-за этого отец и послал тебя учиться в берлинскую школу, а не отправил в Англию — как делали другие британские
