Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 153
"Провалился бы ты со своей памятью в преисподнюю", — едва не сорвалось с моих губ проклятье.
Штурмбаннфюрер поинтересовался, как я живу, как идут дела в управе, как отнесся к моему вызову господин бургомистр.
Я отвечал и думал: "Неужели за этим он вызвал меня? Нет-нет. Что-то другое. Но что?" Тревога вновь начинала подтачивать сердце. Кажется, рано я успокоился.
Гестаповец слушал мои ответы, скалил зубы в улыбке, для которой не было никакого повода, и, откидывая голову с крохотным остреньким подбородком, пускал к потолку дым аккуратными маленькими колечками.
Продержав меня минут десять в томительной неизвестности и раздумье, он сказал на своем тягучем диалекте баварца:
— Сегодня вы мне нужны, господин Сухоруков.
— К вашим услугам, — выразил я готовность.
— Валентина Серафимовна заболела Она часто болеет. Женщина. А мне сегодня надо допросить одного типа. Это займет полчаса. От силы час, — и он нажал кнопку звонка.
Вошедшему эсэсовцу начальник гестапо сказал одно слово:
— Коркина!
Эсэсовец щелкнул каблуками и удалился.
Всех подпольщиков я знал по фамилиям. Коркина среди них не было. А быть может, кто-нибудь из ребят нарочно назвал себя так, чтобы сбить гестаповцев со следа?
Ввели совершенно незнакомого мне, полного, с одутловатым лицом мужчину лет тридцати пяти. По его физиономии гуляла какая-то идиотская улыбка. Он подобострастно поклонился штурмбаннфюреру, потом мне, и я сразу проникся к нему отвращением. Не ненавистью, а именно отвращением, граничащим с брезгливостью.
Земельбауэр указал пальцем на высокий табурет в углу, и Коркин без слов понял, что надо сесть. Он еще раз поклонился, сказал: «Благодарю» — и водрузился на табурет.
Штурмбаннфюрер подал мне несколько листков, схваченных скрепкой.
Это был акт, в котором сообщалось, что Коркина «сняли» с поезда недалеко от Энска прошедшей ночью. При нем нашли несколько килограммов сливочного масла, два куска свиного сала, махорку в пачках, спички, соль, сухари.
Он ничего не скрывал. Да, он коммунист. Точнее, кандидат в члены партии. Вступил в позапрошлом году. Втянули. Долго беседовали с ним, уговаривали и обрабатывали. Кроме того, он партизан. Как стал партизаном?
Очень просто. В сорок первом году при эвакуации поезд, в котором он ехал, угодил под бомбежку. Спасались кто как мог. Коркин бежал, добрел до деревни Ушкино и поселился в доме вдовы Твердохлебовой. Что делал? Все! Копал картошку, молотил цепом рожь, рубил солому, собирал колосья и, кроме всего прочего, ездил по нарядам старосты в лес за дровами. Вот там-то, в лесу, в декабре прошлого года его и зацапали партизаны. Зацапали — и тут же допросили с пристрастием. Поверили, но к себе не повели. Приказали сидеть в деревне Ушкино и следить за движением немецких войск по большаку. А движения никакого не было. Двенадцатого декабря пришел человек от партизан и сказал:
"Мотай-ка, брат Коркин, в Энск и попытайся там устроиться. Биография у тебя чистая. Сойдешь за спекулянта. Кое-что из продуктов мы тебе дадим". Вот и все.
Я прочел протокольную запись и вернул Земельбауэру.
— Узнайте, кем Коркин был до войны, — поинтересовался он.
Я задал вопрос. Оказалось, что до войны он проживал в Энске. Был вахтером на заводе, пожарным инспектором, нарядчиком, Десятником на строительстве железнодорожного клуба, заведующим материальным складом и перед самой войной — кассиром горторговской базы.
Далее вопросы следовали один за другим, и Коркин отвечал на них без запинки. Есть ли у него знакомые в Энске? А как же! И не один, а куча.
Конечно, часть из них удрала, попала в армию, но кое-кто и уцелел, В этом он уверен.
А где остановится Коркин, если его отпустят?
Коркин усмехнулся. Скажите пожалуйста, проблема! Об этом господин начальник гестапо пусть не беспокоится.
А можно ли надеяться, что Коркин будет честно служить Германии и ставить в известность гестапо обо всем, на что обратят его внимание?
Конечно. Если бы дело обстояло иначе, разве он согласился бы ехать в Энск? Это же все равно, что совать голову в пасть крокодила. Нет-нет. Все будет хорошо, и господин Штурмбаннфюрер останется доволен.
— Пусть назовет адреса своих лучших знакомых, — предложил начальник гестапо.
Коркин назвал двенадцать адресов. Запомнить все я не мог, но некоторые постарался.
Допрос закончился вербовкой. Земельбауэр назначил Коркину первое свидание на Старопочтовой улице, дом восемь, в среду, в пять вечера.
Когда Коркина вывели, Штурмбаннфюрер спросил меня:
— Ваше мнение: можно ему верить?
— Вполне, — заверил я.
— Но до поры до времени?
— Почему?
— Скользкий он какой-то… Слишком угодливый.
— Возможно, — неопределенно заметил я и спросил: — Мне можно идти?
— Вы торопитесь?
— Да. Ждет работа, и чувствую себя неважно. Голова болит.
— Не смею задерживать. Надеюсь, что разговор, который произошел здесь, умрет в вашей памяти.
— Вне сомнений.
Я выбрался на свет божий, облегченно вздохнул и торопливо зашагал к дому Аристократа. Было уже две минуты второго, время приема истекло, но ради такого случая приходилось нарушать правила.
Дверь, как всегда, открыла Наперсток И едва я переступил порог, как она точно обухом ударила меня по голове:
— Пропал Карл Фридрихович.
Я выдержал паузу и спросил:
— Что значит "пропал"?
— Пропал. Вчера в десять пришла машина. Легковая. Я пустила шофера в дом. Он сказал, что приехал от Пейпера за доктором. Пейперу плохо. Карл Фридрихович быстро собрался. Взял кое-что Я проводила его до машины. Он открыл дверцу, сел на заднее сиденье и сказал: "А, старые знакомые!" Ему ответил мужской голос: "Да-да, доктор. Это я и надоумил господина Пейпера поехать за вами". Машина тронулась, и больше Карла Фридриховича я не видела.
Новость была страшной, невероятной Я молчал. До меня, кажется, еще не дошел смысл
Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 153
