него будет возможность выжать себе из нашей конторы жалованье, которого не получает ни один из наших сотрудников. Он будет получать даже больше денег, чем жена и дети любого из наших погибших или пострадавших при исполнении. Но вопросами на этот счет я задаюсь, Вернер. Ну почему так, черт возьми?
— Такая игра, — ответил Вернер. Оба мы сидели прислонясь спиной к стене и держа в руках пластиковые стаканчики с жидким и чуть теплым кофе. — Тут дело не в добродетели и зле, заслугах и воздаянии… Это игра. Сам знаешь, Берни.
— И что — Штиннес умеет играть в эту игру лучше нас?
— Эта игра не требует умения, — ответил Вернер, — она основана на везении.
— И даже когда жульничаешь, никакой огонек или надпись не загорается, да?
— Штиннес не жульничает. Он просто подвернулся. Он ведь не предлагал себя Лондону.
— Что ты о нем думаешь, Вернер?
— Это карьерный[23] офицер КГБ. Мы с тобой миллион таких перевидали. Для меня в нем нет ничего загадочного, Берни. А учитывая, что ты не доверяешь ему, для тебя он тоже не загадка.
— Он мало о чем спрашивал, — поделился я с Вернером своими наблюдениями. — Ведь Штиннес не задал мне ни одного мало-мальски важного вопроса. У меня на его месте нашелся бы не один вопрос.
— Штиннес — робот, — высказал свое мнение Вернер. — Ты что, ожидал, что он затеет с тобой политическую дискуссию? Думал, что начнет спорить о «третьем мире», брошенном Западом на произвол судьбы?
— Вообще-то я ждал спора, — признался я.
— Да, для такой дискуссии лучше Мексики места не найти, — ударился в размышления Вернер. — Если и была страна, балансировавшая на грани революции, то это Мексика. Оглядись вокруг: две трети населения Мексики — около пятидесяти миллионов человек — существуют под страхом голодной смерти. Ты видел campesinos[24], которые пытаются что-то вырастить на вулканическом пепле и камнях и привозят на рынок полдюжины луковиц или такое же мизерное количество чего-то другого, и без слез на это смотреть невозможно. Ты видел, в каких трущобах здесь живут, такого нигде в мире не увидишь. Четверо из десяти мексиканцев совсем не видят молока, двое из десяти никогда не едят мяса, яиц или хлеба. А мексиканское правительство выделяет деньги на закупки кока-колы. Официальное объяснение этому — кока-кола, мол, питательна. — Вернер сделал глоток невкусного кофе. — Теперь, когда МВФ[25] заставил Мексику девальвировать песо, крупные американские компании — типа «Ксерокса» или «Шератона» — получают возможность строить здесь за бесценок фабрики и отели, а потом грести с клиентуры твердую валюту. Инфляция растет, безработица становится все выше, налоги растут, цены растут, а зарплата снижается. Как бы ты жил, будь ты мексиканцем?
Вернер выступил передо мной с целой речью.
— Это Штиннес так говорил? — спросил я.
— Ты что, не слышал, что я тебе сказал? Штиннес — карьерный офицер КГБ. Плевать ему на мексиканцев и их проблемы, если это никак не связано с его личными перспективами. Однажды вечером в клубе я попытался заговорить с ним на эти темы. Штиннес ничего не знает о Мексике. Он даже не ходит на регулярные информации, которые все восточноевропейские дипломатические представительства устраивают для своих сотрудников.
— Почему? — спросил я.
— Почему? — с раздражением повторил мой вопрос Вернер, думая, что мне хочется переменить тему. — А я откуда знаю?
— А ты подумай, Вернер. Это прежде всего доказывает, что он приехал сюда в срочном порядке. Зная КГБ, можно сказать, что они хотя бы здесь, в Мехико, устроили бы ему соответствующую политическую подготовку.
Вернер заерзал на чемодане Дики и стал осматриваться, нет ли где места поудобнее, но ничего не нашел. Народу в зале только прибавлялось. Появилась большая группа молодежи с ярко-оранжевыми рюкзаками, надписи на которых свидетельствовали, что это хор из Новой Зеландии. Они расселись вдоль коридора. Чего я боялся, так это что они начнут петь.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Вернер.
— Да, я прав, — повторил я его слова. — И я тебе еще кое-что скажу. Полное отсутствие политической подготовки к поездке сюда наводит меня на мысль, что Штиннес приехал сюда не на связь с агентурой в Калифорнии и не смотреть за тем, как Бидерман переправляет деньги Москвы местным организациям.
— Не тяни, говори, — утомленным голосом произнес Вернер.
— Я и сам не нашел ответа, Вернер. Сам не знаю, что Штиннес делает здесь. Даже не знаю, что я сам тут делаю. Опознать Штиннеса могли бы и без меня.
— Лондон послал тебя не для того, чтобы ты опознал Штиннеса, а для того, чтобы Штиннес опознал тебя, — сказал Вернер.
— Не говори анаграммами, будь со мной попроще.
— Какая, по-твоему, первая мысль пришла ему в голову, когда я стал говорить с ним о современных холодильниках, видео и ускорении, которое развивает с места «Порше-924-турбо»?
— О ловушке?
— Да, конечно. Он испугался, что я от КГБ и хочу набрать доказательств, которых хватило бы, чтобы сослать его в штрафной батальон в Сибирь на двадцать лет.
— Хм. Да, но обо мне-то он наверняка знает, что я сотрудник СИС, из Лондона, я же был у него под арестом в Восточном Берлине. Полагаю, что ты прав, Вернер. Думаю, что Брет обо всем этом подумал, — предположил я.
— Брет Ранселер? Да, в Центре это самый большой дока. И в данный момент он вовсю старается доказать, что нужен службе.
— Дики боится, что Брет сядет на Германию, — сообщил я Вернеру.
— Stuhlpolonaise[26], — вставил Вернер.
— Вот именно. Музыкальные стулья. — Употребленное Вернером немецкое слово живо вызвало в воображении чопорные любезности и в медленном променаде движущиеся пары и напомнило мне обстановку в нашем лондонском ведомстве накануне большой перетряски. — И Брет отослал Дики за четыре тысячи миль от единственного стула, а Дики хочет поскорее вернуться, пока музыка не перестала играть и стул не заняли.
— Но он хотел бы вернуться с хорошими результатами, — резонно предположил Вернер.
— Молодец, соображаешь, — восхитился я Вернером. От внимания этого человека мало что ускользнет. — Ну и вот Брет придумал головоломку, которая поставила в тупик даже Дики. Если Дики убьет тут уйму времени и заполучит все-таки Штиннеса, Брет первым поздравит его и пошлет куда-нибудь с новым заданием. Но если Дики приедет с пустыми руками, то найдется кому сказать, что Дики не годится для этой работы.
— Но и ты тоже возвращаешься, — заметил мне Вернер.
Он окинул взглядом забитый людьми зал. На взлетной полосе жизнь замерла, обычный пополуденный ливень был в самом разгаре. Не похоже, чтобы кто-то куда-то собирался лететь.
— Я теперь человек
