до мозга костей англичанин, так?
— Кстати, сейчас в Берлине Генри Типтри, — вспомнил я. — Ну помнишь, такой высокий, друг нашего?..
— Помню, кто это, — прервал меня Вернер.
— Так вот Типтри спросил, не немец ли я.
— А ты как считаешь?
— Рядом с такими, как Типтри, я чувствую себя очень даже немцем, — ответил я на вопрос Вернера.
К столику подошел Конрад с меню. Он с любопытством разглядывал Вернера.
— Значит, если Типтри начнет цитировать тебе Гете, то тебя кондрашка, что ли, хватит? — заметил Вернер. — Десерт будешь? Я не хочу, а ты и так растолстел.
— Кофе, — сказал я. — Я сам не знаю, кто я. Смотрю на этих людей из Силезии, ты мне рассказываешь про семью Зены, и я смотрю на себя и спрашиваю: где же мой дом? Ты понимаешь меня, Вернер?
— Я тебя хорошо понимаю. Ведь я — еврей. — Потом он перевел взгляд на Конрада. — Два кофе и два шнапса.
Конрад не торопил нас покинуть помещение. Он принес заказ, налил нам кофе, поставил две маленькие рюмочки прозрачного как слеза шнапса, а потом оставил на столе и бутылку. Шнапс был местного производства. Конрад полагал, что тем, кто прибывает «с той стороны», нужно выставлять много алкоголя.
Мне пришлось подождать, пока мы останемся одни, чтобы приступить к делу. Я огляделся — убедиться, что нас никто не услышит. Мы остались в помещении одни. Из соседнего помещения до нас доносились громкие голоса силезцев.
— Так как насчет Штиннеса?
Вернер потер ладонь о ладонь, потом понюхал их. Запах копченого угря все равно оставался. Он вылил немного шнапса на салфетку и протер ею пальцы.
— Когда я приехал туда, то подумал, что только зря потеряю время.
— Ну и потерял, Вернер?
— Я считал, что в Лондоне хотят, чтобы я составил целый доклад, чем очень обязал бы их. Но я не верил, что смогу многое выведать насчет Штиннеса. Более того, я был убежден, что Штиннес водит нас за собой на веревочке.
— А теперь что ты думаешь?
— Теперь я изменил свое мнение и по тому, и по другому вопросу.
— Что же случилось?
— Он тебя сильно волнует, да?
— Очень он мне нужен. Просто я хочу знать.
— Вы с ним — одного поля ягоды.
— Не говори глупостей.
— Родился он в сорок третьем, как и ты. Отец его служил в оккупационной армии в Берлине, как и твой. Он учился в немецкой школе, как и ты. Он старший офицер разведки, специализирующийся по Германии, как и ты в британской разведке. Так что вы с ним один к одному.
— Не буду с тобой спорить, Вернер, но могу составить целый список различий между нами и доказать тебе, что ты городишь чепуху.
— Например?
— Штиннес в течение нескольких лет специализировался по испанскому языку, он, похоже, специалист в КГБ по Кубе и кубинским делам. Уверен, что если бы его направили работать в Москву, то он сел бы за кубинские дела.
— Штиннес поехал на Кубу не потому, что он владел испанским, — продолжал рассказывать Вернер, — а потому, что был специалистом по римско-католической церкви. Он работал в специальном подразделении по религиозным проблемам. В те дни там работала пара человек, не считая собаки. Теперь, когда польская католическая церковь стала влиятельной силой в политике, подразделение разрослось, приобрело вес. Но Штиннес в течение ряда лет не имел к нему никакого отношения. Жена настояла, чтобы он напросился на работу в Берлине.
— Ты хорошо поработал, Вернер. А как насчет его брака?
— Штиннес всегда был бабником. В это трудно поверить, глядя на него, но женщины — странные создания. Нам с тобой это хорошо известно, Берни.
— Он разводится или не разводится?
— Вроде бы получается так, как и рассказал Штиннес. У них дом — не квартира, а дом — в загородной местности, недалеко от Вернойхена.
— Где это?
— На северо-восток от города, за его чертой, последняя станция городского электропоезда. Правда, электропоезда идут до Марцана, но дальше можно добраться другими видами транспорта.
— Надо же, в таком месте жить.
— Жена у него немка, Берни. Они уехали из Москвы, потому что ей не давался русский язык. А в Германии ей не хотелось жить в окружении русских жен.
— И ты ездил туда?
— Жену его я видел. Я как бы проводил опрос для автобусного управления. Спрашивал ее, как часто она ездит в Берлин и куда вообще ездит.
— Иисусе! Это ж опасно, Вернер.
— Все было о'кей, Берни. Мне показалось, что она даже рада была с кем-нибудь поговорить.
— Больше таких вещей не делай, Берни. Есть люди, которые могут сделать такую работу вместо тебя, у которых и бумаги, и легенда что надо. А представь, что она послала бы за полицией и тебе пришлось бы показывать свои документы.
— Все было о'кей, Берни. Ни за кем она не собиралась посылать. У нее такой синяк на лице, скоро глаз почернеет, так что ей нет охоты показываться на люди. Она сказала, что сама ударилась, но это работа Штиннеса.
— Да-а?
— Так что теперь тебе понятно, почему такие вещи лучше делать самому? Я поговорил с ней. Она рассказала мне, что собирается вернуться обратно в Лейпциг. Она там родилась — в деревне под Лейпцигом. Там у нее брат и две сестры живут, она никак не дождется, когда вернется туда. Она ненавидит Берлин — так и сказала. Когда жена говорит такие вещи — значит, она ненавидит мужа. Так что все сходится, Берни.
— И ты считаешь, что Штиннеса прокатили по службе и теперь он хочет развестись?
— Насчет повышения ничего не скажу, не знаю, — ответил Вернер, — но с браком все ясно. Я прошел по всем домам на этой улочке. Все соседи — немцы. Все говорили со мной. Они слышали, как Штиннес ссорится с женой, слышали, как они кричат друг на друга, а накануне слышали, как там падали вещи, били посуду. А на следующий день я увидел ее с синяком. Дело дошло до потасовки, Берни. Это — установленный факт. И все это из-за того, что Штиннес бегает за другими юбками.
— Пусть эти сведения пока остаются на твоей совести. Все это — с женой лается, за женщинами бегает, на службе тупик — инсценировано КГБ, это часть легенды. В лучшем случае они хотят подстроить нам безобидную ловушку и посмотреть, что мы предпримем, в худшем — заграбастать одного из нас.
— Заграбастать одного из нас? Меня они не возьмут, дважды пересекал контрольный пункт, и они меня не трогали. Не вижу смысла, зачем им
