отлавливать Дики. Значит, когда ты говоришь об этом, ты имеешь в виду Берни Сэмсона.
— Положим. Ну и что?
— Нет, Берни. Это не инсценировка. Штиннес действительно ударил жену по лицу. Может, ты будешь говорить, что и это он сделал ради легенды?
На этот раз я промолчал и посмотрел в окно. Рабочие вернулись с обеда и принялись за разборку дома. Я посмотрел на часы: ровно сорок пять минут. Вот это и есть Германия.
Вернер продолжал доказывать свою правоту:
— Представить, что кто-то пришел домой и ударил свою жену только ради того, чтобы поддержать версию, которую придумал его начальник?!
— А вдруг это составная часть более крупного плана? Такого, что ради него и не то сделаешь?
— Почему ты не можешь признать, что не прав, Берни? Какие бы ни были у них грандиозные планы, ради них Штиннес не стал бы бить свою жену.
— Почему ты так уверен?
— Берни, — прямо-таки вкрадчиво произнес Вернер, — ты не пробовал считать, какова вероятность того, что я попаду в их дом и увижу ее с синяком под глазом? Одна миллионная? Если бы речь шла о слухах, я мог бы согласиться с тобой. Если бы мы располагали только данными, полученными от соседей, я тоже мог бы согласиться с тобой. Но муж не станет бить жену по лицу ради шанса в одну миллионную, что вражеский агент пойдет на опасный, по твоим словам, шаг и увидит его жену.
— Ты прав, Вернер.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Мне показалось, он раздумывал, договаривать ли до конца. Наконец он решился:
— Если ты хочешь услышать, что я действительно думаю, то у тебя будет еще больше ясности.
— Так что же ты на самом деле думаешь, Вернер?
Я все посматривал на рабочих: они закончили разборку дома и стали сгребать мусор в кучи.
— Я думаю, твоя жена села в Берлине на его участок работы, стала возглавлять его подразделение. Она ведь говорила тебе, что Штиннес — ее первый помощник…
— Но это явно неправда. Если бы дело обстояло именно так, то я был бы тем человеком, которому она сказала бы об этом в последнюю очередь.
— Я считаю, она хочет отделаться от Штиннеса. По-моему, это она направила его в Мексику, чтобы он не мешал ей. Это та же картина, как если подразделение принимает новый руководитель. Он старается освободиться от прежней верхушки и выбросить в корзину их планы.
— Возможно.
Я снова взглянул на рабочих. Мне всегда казалось, что старые дома построены покрепче новых. Но этот оказался таким же хлипким, как и новые дома, которые алчные предприниматели клепают один за другим.
— Ты знаешь, какая она. Фионе не больно-то нужна конкуренция со стороны Штиннеса. Но вот что она сделает?..
— Я много размышлял о том, на что может пойти Фиона, — сказал я. — И думаю, ты прав, когда считаешь, что она захочет освободиться от Штиннеса. Возможно, она хочет отделаться от него раз и навсегда. — Вернер поднял глаза к потолку и ждал, чем я закончу. — Отделаться, дав нам завербовать его.
Вернер закрыл глаза и взялся за кончик носа большим и указательным пальцами.
— Как-то заумно, Берни, — наконец выдавил из себя Вернер. — Она же приезжала в Англию, чтобы отвадить тебя от Штиннеса. Ты же сам говорил мне. — На протяжении этих фраз он так и не открыл глаз.
— В этом, возможно, самая умная часть задуманного. Она сказала мне, чтобы я не трогал Штиннеса, и знала при этом, что в случае со мной это не возымеет никакого эффекта.
— А угрозы похитить детей?
— Там не было угрозы похитить детей, я еще раз перебрал в памяти нашу беседу. Она просто предлагала оставить все как есть на целый год.
Вернер открыл глаза и уставился на меня.
— В обмен на то, чтобы Штиннеса оставили в покое?
— О'кей. Но такие действия, Вернер, не характерны для Фионы. Она человек, который любит сделки, а не примитивные запреты. Она должна была бы сказать, что следовало бы сделать мне и что в ответ будет делать она. Мне кажется, она хочет, чтобы мы завербовали Штиннеса. Мне думается, она хочет отделаться от него насовсем. Если бы она действительно хотела помешать нашим попыткам завербовать его, то могла бы отослать его в такую точку, где мы до него не достали бы.
— А убийство этого парня, Маккензи, — как оно укладывается в твою теорию?
— При ней все время был свидетель — та черная женщина — и кто-то еще. Поэтому она и говорила загадками. Она не хотела видеться со мной наедине, чтобы не давать им почвы для подозрений, будто она обманывает их. Я думаю, убийство Маккензи было осуществлено кем-то еще, из «группы поддержки». С ней наверняка была такая группа, ты же знаешь, как они работают.
Некоторое время Вернер сидел неподвижно, занятый своими мыслями.
— Жестокая она женщина, Берни.
— Еще какая, — согласился я.
Вернер, поколебавшись, спросил меня:
— Ты все еще любишь ее?
— Нет, не люблю.
— Как бы ты это ни называл, что-то мешает тебе воспринимать ее объективно. В решающий момент это «что-то» помешает тебе поступить так, как нужно. Может, это и не будет иметь большого значения — если ты не вобьешь себе в голову, что она испытывает к тебе те же чувства. Фиона безжалостна, Берни. Она полностью предана КГБ и сделает для него все, что от нее потребуют. Протри глаза, она без колебаний ликвидировала Маккензи и, если потребуется, и тебя пустит в расход.
— Вернер, ты неизлечимый романтик, — отреагировал я на его проповедь, стремясь свести все к шутке, но меня удивила та страсть, с которой он излагал свои мысли.
Высказав все, что он думает о Фионе, Вернер словно расстроился. Мы оба посидели молча, наблюдая, как пассажиры поезда разглядывают в окна проплывающие мимо незнакомые места. Дождь все продолжался.
— А этот Генри Типтри, — наконец нарушил молчание Вернер, — чего ему надо?
— Ему, видите ли, не нравятся супершикарные отели вроде «Штайгенбергера» с бассейном, обслуживанием в номерах, диско, умопомрачительными блюдами, а захотелось ему истинного Берлина. Захотелось пожить в простецком отеле Лизл.
— Треп, — заключил Вернер.
— Он пытался споить меня как-то вечером. Видно, рассчитывал, что я начну изливать ему свою душу. А почему ты считаешь это трепом? Мне у Лизл нравится, тебе тоже.
Вернер даже отвечать не стал. Оба мы знали, что Генри Типтри не нам чета и у нас с ним нет ничего общего во вкусах, начиная от музыки и еды и кончая машинами и женщинами.
— Он просто шпионит
