—Боюсь, я допустила ошибку. Надо было подождать, пока Нат выпишут, и только потом говорить про пересадку. А теперь она считает, что ее легкое навсегда испорчено, хотя я пытаюсь ее убедить, что пока еще ничего нельзя сказать наверняка.
—Натали сильная. Думаю, она возьмет себя в руки.
— Хорошо, что она не знает всего.
— Всего?
— У меня есть друзья в лаборатории типирования, поэтому я попросила их об одолжении, чтобы они сделали анализы побыстрее.
— И что?
— У нее первая группа с положительным резусом, а это уже ограничивает возможность пересадки. Но есть еще кое- что. Я получила предварительные результаты анализов гистосовместимости по двенадцати антигенам. Многие из них редкого типа, а некоторые — очень редкого. Шансов найти донора мало, и даже если мы сумеем обойти самые острые углы в проблеме совместимости донор-реципиент, она будет вынуждена до конца жизни принимать большие дозы препаратов против отторжения. А ее опасения, что такие препараты могут вызвать значительные побочные эффекты и интоксикацию, не лишены основания.
Миллвуд нахмурился:
— И что в результате?
— В результате Натали оказалась между молотом и наковальней, — ответила Френч.
ГЛАВА 18
Мы полагаем, что наши стражи — подлинные спасители.
Платон, «Государство», кн. IV
Было бы несправедливым сказать про джунгли, окружавшие Уайтстоунский центр здоровья Африки, что они бывают тихими и спокойными. Впрочем, за прошедшие годы Джо Энсон заметил странное, но вполне предсказуемое временное затишье в их «белом шуме»[129] между тремя часами и половиной четвертого утра. В этот небольшой промежуток, полчаса плюс-минус несколько минут, все обитатели джунглей — птицы, жуки, шимпанзе, цикады и вся прочая живность — затихали практически в унисон. Никто из местных жителей не желал подтвердить эти наблюдения, но Энсон был в них уверен.
В это раннее утро он стоял на террасе своей лаборатории, опершись на бамбуковые перила, и слушал, как в окружающей темноте стихает какофония звуков. Воздух был насыщен сотней разных запахов цветущих растений. Энсон медленно и глубоко вдыхал его, наслаждаясь самим процессом.
Жизнь, наступившая после пересадки, была именно такой, как оптимистично предсказывала Элизабет. Сама операция, конечно, оказалась тяжелой, но в последующие два или три дня Джозефа так накачали разными препаратами, что он сохранил об этом времени весьма смутные воспоминания. Единственной серьезной проблемой, с которой столкнулись его врачи, оказался послеоперационный период. Вероятность внутрибольничной инфекции, вызванной патогенными бактериями, вынудила их срочно эвакуировать Энсона из Амритсара, да и вообще из Индии. Его переправили, под анестезией и подключив к аппарату искусственного дыхания, в Кейптаун, где в новой больнице дальнейшее выздоровление протекало нормально. Благодаря почти идеальной совместимости тканей с донором легкого число иммуносупрессоров, подавляющих отторжение, могло быть сведено к минимуму, что в значительной мере уменьшало возможность инфекции из-за снижения иммунитета.
Если бы Энсон знал раньше, насколько эффективным окажется весь этот процесс, вернувший ему способность нормально дышать, он бы любому признался в том, что о пересадке надо было позаботиться еще несколько лет назад.
— Это твое любимое время, верно?
Элизабет появилась рядом и стояла, положив руки на перила, почти касаясь Энсона локтем. После операции их отношения постепенно вернулись к тем, какими были раньше — глубокой дружбой, основанной на взаимном уважении и постоянно грозящей перерасти в роман. Место работы являлось удобным и надежным, плоды исследований Энсона вот-вот должны были вступить в стадию клинического применения, и никто из них не беспокоился о том, что они перейдут эту грань.
Джозеф напомнил Элизабет о своих мыслях по поводу «белого шума» джунглей и показал на часы. Несколько минут оба молчали.
— Теперь слушайте, — сказал наконец Джозеф. — Слушай, как просыпается звук. Вот, слышите? Это обезьяны де Бразза[130]. Они не издали ни писка за полчаса и теперь вроде как проснулись. Как будто у них выдалась короткая сиеста.
— Я верю вам, Джозеф. Вам надо записать свои наблюдения, и мы пошлем их в зоологический журнал. Правда, есть еще одно небольшое дело, которое нужно закончить до этого.
Энсон рассмеялся:
— Я понял.
— Английское и французское лекарственные управления уже готовы начать широкие клинические испытания «Сары-9».
— Это очень хорошо.
— И американское Федеральное агентство тоже не отстает. Джозеф, вы скоро измените весь мир!
— Я не часто позволяю себе думать о нашей работе в таком ключе, — ответил Энсон, — но рад, что все складывается так удачно и здесь, и в Уайтстоунском центре в Европе, в этом вы можете быть уверены.
— Вы вообще сегодня спали?
— Мне не хочется. Энергии у меня теперь хоть отбавляй. Ваши хирурги и вы, мой замечательный доктор, подарили мне новую жизнь. Ведь мне каждый вдох давался с таким трудом, а сейчас не стоит ни малейшего усилия!
—Это хорошо, Джозеф, но будьте, пожалуйста, осторожны. Если у вас новое легкое, это еще не гарантирует от истощения.
—Нет, вы только подумайте! У нас есть документально подтвержденные факты излечения некоторых форм рака, считавшихся неизлечимыми!
—Я об этом все время думаю, — сказала Сен-Пьер.
—А болезни сердца?! — Джозефа переполнял детский восторг.
—Я еще раз повторю, друг мой, что ваша работа может изменить мир. Простите мой вопрос, но как много вам осталось проверить до того, как вы передадите записи в «Уайтстоун»?
Энсон смотрел в темноту, улыбаясь одними глазами. Последние две-три недели он боролся с собой — с чувством собственности, стремлением к совершенству и недоверием. «Да, — думал он, — время пришло. Время отблагодарить «Уайтстоун» и Элизабет за то, что мне предоставили все необходимое для завершения работы, за больницу и спасенные жизни вылеченных в ней людей, время сесть за стол со специалистами и передать им все оставшиеся секреты «Сары-9», время решить, как жить дальше».
—Вы и ваша организация были очень терпеливы со мной, — задумчиво сказал он.
—Значит, можно организовывать встречу в нашими учеными?
Энсон не торопился с ответом. Он смотрел на небо, которое за несколько минут из черного превратилось в розовосерое. Рассвет в джунглях всегда был необычайно красив. «Да, пришло время сотрудничать с "Уайтстоуном"», — признался себе Энсон. Но имелось еще одно дело, стоявшее под номером один в его жизненной программе, дело, имевшее самое непосредственное отношение к тому, чтобы он мог наслаждаться рассветом в джунглях.
—Понимаете, — начал он, — мне нужно от вас еще кое- что.
—Что-то, что мы еще вам не предоставили?
— В это, наверное, трудно поверить, но так и есть. Я хочу встретиться с семьей человека, вернувшего мне жизнь, и в финансовом отношении сделать для них все, что смогу.
Сен-Пьер помолчала, а потом твердо сказала:
— Джозеф, надеюсь, вы в самом деле знаете и цените то, как терпеливо и терпимо к вам относились в «Уайтстоуне».
— Знаю.
— У нас права по всему миру на «Сару-9» и на все, что выходит из стен этой лаборатории, но мы позволяли вам хранить секреты своих методов. Мы знаем, что не все емкости с дрожжами в лаборатории используются для производства лекарства.
— И я благодарен за...
— Джозеф, прошу, выслушайте меня. Терпение разработчиков и совета директоров «Уайтстоуна» не безгранично. В наших соглашениях было сказано, что весь объем «Сары-9» для исследований здесь и в Европе мы получаем от вас. Вы можете возразить, что производите препарат быстро, но это не так. Каждый день задержки в поступлении этого замечательного лекарства на мировой рынок оборачивается миллионными потерями. Я знаю, что деньги вас не интересуют, но подумайте о тех жизнях, которые мы тоже теряем. Нужно завершить процесс, Джозеф. Нам нужны микробы и источник рекомбинантной ДНК, и нам нужны ваши записи, чтобы закончить клинические испытания и начать массовое производство. Обещаю, что мы объявим всеми миру о том, что вы — создатель «Сары-9».
