Розенталь изобразил на лице удивление. Сторонний наблюдатель, если бы таковой нашелся, решил бы, что вопрос Хартмана поверг его в состояние шока и он страшно обижен. «Боже мой, что за вопрос! Как я могу хотеть чего-то?» Именно так он и ответил:
— Ну что вы, чего я могу хотеть? Я просто заглянул к вам, удостовериться, что вы в порядке. Убедиться, что у вас — а также у вашей прелестной жены и детишек — нет причин… для беспокойства.
В этой фразе таилось множество нюансов, каждое слово в ней было исполнено скрытого смысла, а общий ее смысл никоим образом не сводился к значению отдельных слов. Какое-то мгновение Хартман пребывал в раздумьях: рассказать Розенталю об Айзенменгере и тем самым вызвать его гнев со всеми вытекающими последствиями или промолчать, подвергнув себя риску разоблачения в том случае, если Розенталю и так все уже известно и его неожиданный визит — всего лишь проверка надежности доктора? Размышлял Хартман недолго — один страх взял верх над другим и из двух зол он выбрал меньшее.
— В отдел приходил один человек. Задавал вопросы.
— Но вы утверждали, что дело закрыто. Внутреннее расследование…
— Это другое. Он патологоанатом. Его, я думаю, нанял адвокат отца.
Улыбка покинула лицо Розенталя, и оно моментально приняло недоброе, хмурое выражение. От этого человека, подумал Хартман, постоянно веет смертельной угрозой, словно его плоть и чувства держатся, как на скелете, на готовности в любой момент применить силу.
— Патологоанатом?
Хартман кивнул и тут же подумал, что не следовало этого говорить. Совершенно очевидно, что новость не обрадовала Розенталя. Его лицо выражало негодование, хотя голос был, как и прежде, ровным и спокойным:
— Надеюсь, вы не оставили ему шансов обнаружить нашу маленькую… хитрость?
Хартман мог дать только отрицательный ответ, поскольку мигом сообразил, что любой другой означает для него катастрофу. Он снова кивнул, пытаясь изобразить уверенность. Несколько мгновений Розенталь взирал на него взглядом, в котором не было ничего, кроме холодного презрения, и вдруг улыбнулся:
— В таком случае, друг мой, не о чем печалиться.
Он положил руку на плечо Хартмана — прикосновение было мягким, дружеским, но Хартману почудилось, что до него дотронулся убийца.
— Когда это кончится? — страдальчески спросил он, обращая свой вопрос одновременно и к Розенталю, и к Богу. Ответил только Розенталь.
— Пусть это вас не беспокоит, — сказал он и снова улыбнулся. — Я обо всем позабочусь. — С этими словами он повернулся и зашагал прочь от гаража, и через несколько секунд до Хартмана донесся его медленно затихающий веселый свист.
Минут пять Хартман простоял на месте с бешено колотившимся сердцем и трясущимися руками. Кое-как придя в себя, он открыл парадную дверь, и из глубины гостиной тут же выпорхнула Аннетт, которая с любопытством спросила:
— С кем это ты только что разговаривал?
Хартман открыл было рот, но, пребывая в полнейшей растерянности, так и не смог придумать ничего убедительного.
— Спрашивали, — солгал он, — как проехать к полицейскому участку.
Опустив голову, он быстро взбежал по лестнице, оставив жену наедине с этой отвратительной и совершенно бесполезной ложью. Он не видел, как исказилось лицо жены, когда она провожала его взглядом, пытаясь при этом не закричать ему вслед. Она лишь смахнула выступившие на глазах слезы и отвернулась, шепча:
— Что случилось, Марк? Что происходит?
Воспитание не позволило Аннетт выразить свои чувства так, как ей того хотелось.
Айзенменгер не собирался ждать. У него были вопросы, ответить на которые мог только Марк Хартман. Утром следующего дня Айзенменгер стоял перед дверью его кабинета, но Хартман опаздывал и кабинет оказался пустым. Доктор намерен был во что бы то ни стало удовлетворить свое любопытство и, пользуясь случаем, решил осмотреть кабинет коллеги. Сказать, что Айзенменгер что-то вынюхивает, было бы не совсем правильным: в кабинете царил жуткий беспорядок — документы, слайды, журналы и личные вещи хозяина были разбросаны по всему помещению, и Айзенменгер, просто от нечего делать, принялся перебирать то, что явно не относилось к последней категории.
Так он наткнулся на банковскую квитанцию. Тридцать тысяч фунтов, выплаченных две недели назад.
— Какого черта?.. — раздался неожиданно голос хозяина кабинета.
Поначалу Айзенменгеру показалось, что Хартман безумно устал, но почти сразу он понял, что «усталость» — слишком мягкое слово для описания того состояния, в котором находился этот человек. Хартман казался смертельно больным, он выглядел так, будто провел не одну бессонную ночь, будто что-то ужасное, таившееся в темной пропасти его глаз, пожирало его изнутри, будто сам сатана призывал его из будущего, которое для Хартмана было уже предрешено.
— Что вы делаете в моем кабинете?
— Жду вас.
Айзенменгер до последнего не хотел верить, что Хартман сознательно изменил результаты вскрытия, но случайная находка банковской квитанции развеяла все его сомнения. Оставался последний и самый главный вопрос: зачем?
Айзенменгер сам не один год проработал патологоанатомом, поэтому отлично знал особенности работы врачей этой весьма узкой специализации. Их можно считать последним звеном в длинной цепи защиты врачей от обвинений в преступной небрежности, злоупотреблениях и даже убийствах. Не кто иной, как патологоанатомы, сообщают клиницистам, что именно те сделали неверно, предупреждая тем самым повторение подобных ошибок в будущем; они помогают отслеживать закономерности развития заболеваний, с тем чтобы власти проявляли больше внимания к домам престарелых, где пожилые люди слишком часто получают переломы бедер или просто ушибы, которые оказываются для них смертельными; именно патологоанатомы поднимают тревогу, когда полиция находит труп человека, умершего в собственной квартире, казалось бы, совершенно естественной смертью, но, как выясняется при более тщательном осмотре, со скрытой черепно-мозговой травмой неизвестного происхождения. Если Хартман скрывал что-либо в деле Миллисент Суит, так это замалчивание, как хорошо знал Айзенменгер, могло стоить жизни многим другим людям. Поэтому он просто обязан был докопаться до правды, не позволяя этому пышущему яростью индюку изображать благородное негодование.
— Что вы здесь разнюхиваете?
Не так Айзенменгер планировал начать разговор. Собираясь к Хартману, он был настроен на спокойную, чуть ли не дружескую беседу двух коллег, в ходе которой рассчитывал дать Хартману шанс самому объяснить случившееся. Однако тон, которым заговорил Хартман, сделал подобную беседу невозможной.
— Вы подделали результаты вскрытия Миллисент Суит. — Айзенменгер взял инициативу в свои руки.
Хартман открыл рот, чтобы что-то возразить, но глаза его выдали. Они слегка расширились, и Айзенменгер увидел в них тщательно скрываемый смертельный страх. Пауза получилась хотя и короткой, но весьма красноречивой. Спустя несколько мгновений Хартман произнес:
— Чушь собачья! Ничего подобного я не делал.
Будь оно на самом деле так, вполне хватило бы короткого односложного ответа, но столь витиеватая фраза прозвучала не слишком убедительно.
— Слайды и стеклышки, которые, как вы утверждаете, относятся к аутопсии Миллисент Суит, взяты из материалов другого вскрытия.
— Не понимаю, о чем вы говорите! — Хартман затряс головой и прошествовал вглубь кабинета, держа перед собой портфель и прикрываясь им, словно щитом. Он все еще продолжал разыгрывать оскорбленную невинность. Спустя несколько секунд он уже занял оборонительную позицию за столом.
— Девушка умерла не от лимфомы Буркитта. Причиной ее смерти стал множественный рак.
— А вы докажите!
Этим восклицанием Хартман, по сути, выдал себя с головой. Говорить больше было не о чем. Айзенменгер встал и, размышляя над тем, стоит ли поднимать вопрос о тридцати тысячах фунтов, произнес:
— Единственное, чего я никак не могу понять, так это зачем вам все это понадобилось. Что заставило вас скрывать истинную причину смерти девушки? — Задумавшись, он сдвинул брови. Теперь доктор говорил тише, будто рассуждая сам с собой: — Не похоже, что она умерла насильственной смертью. Множественный рак вещь необычная, но это не причина утаивать правду. Наоборот, нужно было звонить во все колокола…
