— Хамить для этого вовсе не обязательно, — вполне резонно заметил голос на том конце провода.
— Мне срочно требуется эта информация.
— Мне-то какое дело?
«О небо! Дай мне силы справиться с этим».
— Как вас зовут, дорогая? Я хотела бы знать, кому предъявлять обвинение в противодействии сотруднику полиции, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Я расследую убийства, и у меня нет времени на болтовню с непонятно кем.
Сентенция Беверли возымела действие. На другом конце провода несколько секунд молчали, потом секретарша недоверчиво переспросила:
— Убийства?..
— Именно. Убийства. Так что будьте паинькой и отвечайте на мои вопросы.
Прошло еще минут десять, прежде чем секретарша, предварительно связавшись с управляющим, соблаговолила-таки ответить. За все время существования Лейшмановского центра неврологических заболеваний в нем работал единственный служащий по имени Карлос — Карлос Ариас-Стелла. К радости Беверли, он числился там до сих пор, однако именно в этот день на работу не вышел. Безо всякого предупреждения.
— У вас должен быть его домашний адрес.
Получить адрес и даже номер телефона Карлоса оказалось делом несложным, но, когда Беверли, набрав его, дождалась ответа, ее постигла неудача. Карлос Ариас-Стелла внезапно уехал. Женщина, поднявшая трубку, не имела ни малейшего представления о том, где он может быть, и, судя по ее тону, вряд ли отнеслась бы с энтузиазмом к идее пуститься на его поиски.
В сердцах брякнув трубкой, Беверли переключила свои усилия на вдову Робина Тернера.
Розенталь появился в этом безликом, как и все жилые кварталы всех городов мира, районе в тот момент, когда уличная суета уже пошла на убыль и сгущавшиеся сумерки, подсвеченные неоном, начали колоть глаза. Сейчас его не видел никто, и поэтому он мог позволить себе сбросить с лица свою привычную маску благодушия. Теперь его лицо, утратив человеческие черты, приобрело своеобразную красоту: в глазах, смотревших вперед прямо и жестко, застыл стальной блеск, губы сжались в тонкую линию, которая подчеркивала слегка выдававшийся вперед волевой подбородок и выпиравшие скулы. Розенталь никогда не был более красив, чем когда шел на убийство.
Ему пришлось совершить длинное и несколько сумбурное путешествие, но он сам вызвался на это дело, в то время как остальных его коллег, разбросанных по всему миру, к этой операции было решено не привлекать. Для Розенталя являлось делом чести и профессиональной гордости выполнить это самому; это — и еще одно, которое должно было поставить точку в деле Протея. Кроме того, он всегда любил Ньюкасл. Кое-кто из лучших людей, которых он знал, вышел из этого города и его окрестностей; это были лучшие люди, ставшие теперь частью прошлого. Прошлого, которое не желало его отпускать.
Он втянул носом воздух и почувствовал густой сладковатый аромат солода — наверное, где-то поблизости находилась пивоварня. Розенталь не любил пива и не переносил людей, его пьющих. Интересно, пьет ли Ариас-Стелла пиво? Скорее всего, пьет, если судить по его имени.
В парадной пахло мочой, но дверь оказалась прочной, добротной, недавно покрашенной — судя по всему, раз в двадцатый. В деревянной двери — матовое стеклянное окошко; рядом — покрытая грязной паутиной панель с шестью кнопками и шестью маленькими зарешеченными лампочками. Все кнопки, кроме четвертой, были снабжены картонными табличками с фамилиями хозяев квартир, криво выведенными на них разноцветными чернилами. Предварительно убедившись, что вокруг никого нет, Розенталь надавил на кнопку под номером четыре — единственную безымянную кнопку в этом подъезде.
Раздался непонятный треск, а вслед за ним столь же непонятный шум, который с равным успехом можно было счесть и человеческим голосом, и звуком, донесшимся из глубин далекого космоса.
— Мне нужно увидеться с Карлосом Ариасом-Стеллой.
Снова треск, и снова шум, на этот раз продлившийся несколько дольше. Впрочем, продолжительность ответной речи не сделала ее более внятной. Розенталь повторил свои слова и в ответ опять был вознагражден треском и невразумительным набором звуков.
— Извините, ничего не могу разобрать.
Ответ не заставил себя ждать, правда, кто говорил и что именно, понять было невозможно. Но Розенталь все же уловил, что в голосе прибавилось злости.
— Карлос здесь? — почти прокричал Розенталь, когда шум, походивший более на автоматную очередь, чем на человеческий голос, наконец стих.
Спустя секунду из-за двери раздалось негромкое жужжание, потом послышался слабый щелчок. Розенталь толкнул Дверь и быстро скользнул внутрь — мимо двух велосипедов и кипы писем и газет, сваленных на маленьком столике. Он догадался, и совершенно правильно, что квартира номер четыре находится на среднем из трех этажей. Перепрыгивая через ступени крутой лестницы, он никого не заметил.
Дверь нужной ему квартиры оказалась открытой. На пороге стояла невысокого роста женщина. Хозяйка квартиры явно была в бешенстве, чем немало позабавила Розенталя — домохозяйки почему-то никогда не сомневаются в том, что являют собой непреодолимую преграду.
— Этот идиотский домофон! Никогда толком не работает. Не могут сделать как следует! И никому нет дела, одна я пишу жалобы…
Пока женщина изливала желчь, Розенталь просчитывал варианты. Присутствие разъяренной фурии осложняло дело, но не превращало его в невозможное. Вопрос в том, понадобится ли применять кардинальные меры и к ней. Если удастся вытащить Карлоса на улицу и остаться с ним наедине, тогда не возникнет необходимость убирать и ее. Если же нет…
— Мне нужен Карлос.
Домохозяйка скривила лицо:
— Ну вот, опять! Нет его, он исчез. Я пришла вечером, а этот говнюк собрал свои манатки и смылся.
Оттолкнув ее, Розенталь шагнул в квартиру, хотя интуитивно чувствовал, что женщина говорит правду. Но сейчас это не имело значения — он должен был убедиться сам.
— Ах ты засранец, мать твою! — закричала хозяйка и устремилась вглубь квартиры вслед за Розенталем. — Слушай, ты, ублюдок, вали отсюда подобру-поздорову. Даю тебе десять секунд…
Засранец и ублюдок уже остановился и осматривал квартиру, и через какое-то время он повернул к хозяйке каменное лицо. Левой рукой, обтянутой бледно-желтой резиновой перчаткой, он ухватил женщину за подбородок, да так, что у нее оттянулась нижняя губа.
— Заткнись, сука! — тихо приказал он.
Он не ослаблял хватки, и глаза у женщины начали медленно, но верно вылезать из орбит. Внезапно Розенталь изо всех сил сдавил ее подбородок, резко толкнул хозяйку в комнату и шагнул следом. Тихо притворив за собой дверь и продолжая смотреть в насмерть перепуганные глаза, он указал на большое кожаное кресло перед телевизором. Боясь отвести взгляд от незваного гостя, только что разъяренная, а теперь тихая как мышь женщина покорно плюхнулась в кресло. Розенталю хватило двух минут, чтобы обшарить квартиру; еще четыре минуты ушли на то, чтобы просмотреть почту на кухонном столе и в корзине для бумаг. По-видимому, хозяйка не солгала: в квартире не было ни самого Карлоса, ни каких-либо следов его пребывания.
Покончив с этим, Розенталь подошел к ней и встал, загородив собой телевизор. Женщина взирала на него, как молящийся папуас на тотемный столб.
— Говори, где он!
Женщина испуганно затрясла головой, будучи не в состоянии вымолвить ни слова. Проверить, действительно ли она не знает, где искать этого кретина Карлоса, и не наделать при этом шума у Розенталя не было возможности, поэтому ему не оставалось ничего другого, как сменить гнев на милость.
— Вы уверены, что не знаете, где его искать? — произнес он медовым голосом, который при иных обстоятельствах можно было бы принять за дружеский или даже интимный, но сейчас этот голос заключал в себе скрытую угрозу.
Женщина все поняла и залепетала:
— Да! О боже мой, да, да!..
Скорее всего, она говорит правду, решил Розенталь.
Он уже развернулся, чтобы уйти, как внезапно вспомнил слова, которыми был встречен.
