Та заметила двух мотоциклистов позади автомобиля.
– Но… я ждала его самого… – испуганно пролепетала мама.
– Именно к нему я вас и отвезу, – отвечал шофер.
Они направились в сторону Сольвикена, потом свернули на какую-то маленькую дорогу, пересекли площадку для гольфа и наконец остановились возле дома, который больше походил на дворец.
Когда молодой человек открыл дверцу со стороны Эммы, мама шепнула, наклонившись к дочери:
– Беги, Эмма, беги изо всех сил.
И Эмма побежала.
VI
Пятница
Он жил в самом сердце Сконе.
В окружении бесчисленных загонов для лошадей, разбросанных повсюду, сколько хватало глаз. В Сконе есть такие места, где ощущаешь себя посреди бескрайней степи. Можно даже различить лошадей вдали, если как следует приглядеться.
Его двухэтажный дом стоял на холме. С балкона, должно быть, открывался впечатляющий вид на бесконечные километры белого штакетника.
При виде меня на лице Георга Грипа на какой-то миг отразилось удивление, однако он быстро взял себя в руки. А когда узнал, о чем я хочу с ним говорить, сухо заметил:
– Странно, но вы первый обратились ко мне с этой просьбой.
В его лице чувствовалось что-то мальчишеское, как и у Якоба Бьёркенстама, и у всех мужчин этого круга. Была это врожденная особенность или причиной всему морковки, которые Георгу Грипу совали в задницу в младшей школе?
Он не выглядел таким натренированным, как Бьёркенстам. Густая шевелюра с проседью окружала загорелое лицо светящимся ореолом. А мускулистые руки свидетельствовали о более близком знакомстве с лошадьми, чем наблюдение за ними с балкона.
На нем была рубашка с короткими рукавами и белые брюки.
– Спустимся во двор, – предложил хозяин.
Мы расположились за дачным столиком под пляжным зонтом. Удобные кресла напоминали те, в каких обычно сидят режиссеры на съемочной площадке.
Георг Грип занимался скаковыми лошадьми. Выращивал он их сам или только продавал, осталось для меня загадкой. Вероятно, потому, что я так и не удосужился его об этом спросить.
Единственное, что я понял, – лошади были аномально большие. Восседавшие на их спинах жокеи издали походили на букашек. Когда они пускались вскачь, земля гудела и во все стороны летели песок и куски дерна.
– Так что там со стариной Якобом? – начал разговор Георг Грип.
– Точно не знаю, – ответил я. – Собственно, с ним я никогда не встречался. Но его имя часто всплывает в деле, которое я сейчас расследую.
Он кивнул. Потом достал мобильник и отправил эсэмэску.
– Он ведь богат, – заметил Грип.
– Как и вся ваша компания, насколько я понимаю?
Георг Грип покачал головой:
– Нет, не все. Возможно, большинство происходило из обеспеченных семей, но не у всех получилось правильно распорядиться родительским наследством. Якоб… – Он замолчал.
– Вы что-то хотели сказать? – не выдержав, напомнил я.
– Якоб не слишком преуспел в этом.
– То есть?
– Бизнесмен из него, откровенно говоря, никудышный.
– Но…
– Знаю, знаю… – Он нетерпеливо махнул рукой. – Якоб Бьёркенстам один из первых богачей в Европе. Но здесь, по-видимому, его здорово выручили русские. Уверен, он до сих пор плохо представляет себе, чем занимается.
– Но в таком случае как он держался все эти годы?
– Родители. Мама и папа всегда были на подхвате, с советами и толстыми кошельками.
Тут перед нами возникла молодая женщина в коротком черном платье с белым передником и с подносом в руках, и я понял, что за эсэмэску отправлял Грип. Женщина поставила на стол два стакана, графин и миску со льдом.
– Чего-нибудь еще, господин Грип?
На вид ей было чуть больше двадцати. Короткие светлые волосы, вздернутый нос.
– Спасибо, – ответил Грип. – Пока все.
Мы оба провожали красотку глазами, пока она не скрылась за живой изгородью возле дома.
– Даже старику позволено быть ценителем женской красоты, – заметил Грип, наливая из графина в оба бокала.
Я сделал предупреждающий жест:
– За рулем.
– Но это всего лишь легкий грог. Выпейте и поезжайте куда вам угодно.
Мы выпили. Напиток действительно оказался хорош и как нельзя кстати в такую жару. Виски, лед и вода «Виши», насколько я успел разобрать.
– Шведское изобретение, – кивнул Грип на столик.
– Что, бокалы? – не понял я.
– Легкий грог, его пьют только в Швеции. Две унции спирта и много-много содовой воды – таким его придумали в годы сухого закона.
Я ничего об этом не знал, поэтому многозначительно прокашлялся и перевел разговор на другую тему:
– Вы что-то говорили о русских, которые помогли Бьёркенстаму приумножить его состояние, а я вот слышал, он ударил кого-то ногой в голову, так что бедняга скончался на месте.
Георг Грип кивнул:
– Такое вполне возможно.
– Вы тоже были там в тот вечер?
– Собственно, все началось с пустяка, – заговорил Грип. – Мы сидели в ресторане в Бостаде, в том, что со временем, я подозреваю, превратился в «Пепес бодега». Возможно, он уже тогда так назывался, я не помню, никогда не придавал значения таким вещам… Бьёркенстам? Кажется, кто-то что-то пролил ему на брюки или толкнул его девушку… В общем, получилась ссора, и деревенские укатили восвояси. Но мы, теннисисты, благородная кровь, мы остались. Ну а потом до нас дошел слух, что они поджидают нас снаружи, и мы вышли им навстречу. Мы ведь были пьяны и жаждали справедливости. – Он замолчал.
– И вы ее добились? – спросил я. – Правда действительно была на вашей стороне?
– Этого я не помню, – вздохнул Грип. – Не уверен, что кто-то вообще отдавал себе отчет в том, что происходит. Вы когда-нибудь принимали участие в массовых драках?
Я покачал головой и осторожно глотнул грога. К этому напитку надо было привыкнуть.
– Им влетело по первое число. Теперь можно подумать, что битва продолжалась несколько часов, но на самом деле все было кончено в считаные минуты. Наши отделались синяками и разодранными рубахами, у одного пошла носом кровь. Деревенские дали деру, но один остался лежать.
– А полиция что? – спросил я.
– Ничего.
– Как ничего?
– В те времена вокруг теннисного турнира в Бостаде не было такой шумихи, как сейчас. Ни охраны, ни народу… Думаю, полиция приехала из Энгельхольма минут через сорок пять, не раньше.
– И к тому времени все успели смыться? – закончил его мысль я.
– Все, – кивнул Георг Грип.
– Кроме одного.
Он снова кивнул.
Пусть он был человеком не моего круга, мне понравилось его крепкое рукопожатие и открытый взгляд. Что-то такое было в Георге Грипе, отчего я быстро проникся к нему доверием. Я был бы не прочь даже встретиться с ним еще раз, если бы представилась такая возможность.
Хотя не исключено, что виной всему был легкий грог.
Итак, я рассказал ему об Оскаре Хеландере, что тот звонил Якобу Бьёркенстаму, после чего получил пулю в лоб.
– Не думаю, что Якоб способен на такое, – покачал головой Грип.
– Да, но его свита… – возразил я. – Эти двое: русский крепыш, думаю, бывший боксер, и низенький, противный швед.
– Ну а этот, как его… Нюландер…
– Хеландер.
– Он уверен, что именно Бьёркенстам пнул того типа в голову?
– Так он утверждал по телефону, но умер прежде, чем я успел встретиться с ним. Я видел статьи в газетах. Журналисты как один писали, что личность убийцы установить невозможно. Вы вовсе не обязаны выдавать мне Якоба, но я спускался в подвал, где Хеландер хранил товар, и нашел там конверт с газетными вырезками.
– Они что-нибудь прояснили?
– Не окончательно. Но на полях этих листков кто-то от руки написал, что убийца известен точно. Думаю, это комментарии самого Хеландера.
– Не знаю, – недоверчиво покачал головой Грип. – До сих пор мне казалось, что Якоб – шалун, не более.
– Вы имеете в виду его школьные проделки?
