– И?
– Помнится, ты рассказывал о каком-то таинственном лечебном заведении неподалеку от Сольвикена… Не заправляют ли там Бьёркенстамы, а? Что говорит народ?
– Народ говорит только о плантациях марихуаны в лесу.
– Ну, одно не исключает другого, – рассудил Арне. – Разве Гитлер не употреблял наркотики?
– Не слышал об этом. Кажется, это делал Шерлок Холмс.
Я и сам толком не понимал, что плету. Мысли жужжали, пестрые, как колибри. Я пробормотал слова благодарности и что-то про хорошую работу и завершил разговор.
Теперь нужно было снова связаться с Юнной Муберг.
Я переслал ей статью из «Треллеборгс аллеханды» и попросил навести справки о молодых людях на снимке. Она, в свою очередь, передала мне то, что успела нарыть за время после нашей последней встречи, и я уединился на веранде с бумагами и бутылкой кальвадоса.
Юнна прислала газетную вырезку о школьных проделках Якоба Бьёркенстама. Не то чтобы газеты оставили эту тему, это невозможно себе представить: именно такие скандальные материалы из жизни «лучших семей» и позволяют им существовать. «Старики» заставляли новичков бегать голыми вокруг школы, принимать ледяной душ, хлестали их полотенцами. Бедняги руками собирали крапиву, устилали ею скамьи и садились на них, сняв штаны. У одного старшеклассника, предводителя банды истязателей (в этом месте Юнна поставила «звездочку» и сделала примечание: «Бьёркенстам?»), был свой коронный трюк: засунуть новичку морковку в задний проход, а потом заставить ее съесть.
В подборке Юнны оказалась и статья о теннисном турнире, который выиграли Якоб Бьёркенстам и молодой человек по имени Георг Грип. На снимке они стояли обнявшись, с ракетками в руках. Бьёркенстам уже тогда излучал свойственное ему обаяние. К этому Юнна приложила записку.
Тебе повезло, Харри. Георг Грип живет совсем недалеко от тебя, и ты можешь переговорить с ним о том, чем занимался в школе Якоб. Они с ним еще те были шалуны! Таким образом ты получишь хоть что-то конкретное против Бьёркенстама.
Она оставила адрес и телефон. Я посмотрел карту – до дома Грипа было не более часа езды. Звонить ему я не собирался: гораздо действеннее заявиться в гости неожиданно. И это первое, что я собирался сделать на следующее утро.
Кроме того, Юнна переслала мне документ, который составила из афиш, рекламных проспектов, плакатов и вывесок, представлявших продукцию принадлежавших Бьёркенстамам магазинов и предприятий. В какие только отрасли не протянуло свои щупальца предприимчивое семейство! Их логотип показался мне знакомым. Без сомнения, я видел его раньше, хотя и не обращал внимания. С другой стороны, не в этом ли главное достоинство рекламы: воздействовать на покупателя незаметно.
На первом рекламном снимке мамаша сидела на стуле с мальчиком на руках, папа стоял за ее спиной, положив руки ей на плечи. Я сразу узнал молодого Эдварда и Вивеку. Их сын Якоб выглядел уменьшенной копией отца.
Он рос от снимка к снимку, и вот уже стоял рядом с матерью. Папа все также возвышался над ними сзади. Теперь на коленях Вивеки сидела собака, джек-рассел-терьер, но совершенно непохожий на Отто, который лизал мне руки.
Потом на фотографиях появилась Агнета. Теперь она занимала стул, над которым стояли Эдвард, Якоб и Вивека, с собакой на руках. На коленях Агнета держала малыша.
В то время она еще носила длинные волосы.
Снимки сопровождались короткими текстами о важности семьи и приоритете традиционных ценностей. Сразу бросалось в глаза, что теперь лицом рекламной кампании сделалась Агнета – с ее впечатляющим декольте, приоткрытыми губами и страстным взглядом сквозь камеру.
Наконец, на последней фотографии сидела Вивека Бьёркенстам, с терьером на коленях, в центре полукруга, который образовывали сын, муж, внук и невестка. Все улыбались, но как-то безрадостно. Теперь у Агнеты была короткая стрижка. Вероятно, это фотограф попросил ее расстегнуть на блузке еще одну пуговицу.
Сын Карл скорее походил на мать, чем на отца. Мальчик был одет в белые шорты и курточку с короткими рукавами. В руке он держал ракетку.
Самым счастливым на снимке казался пес. Теперь, похоже, тот самый Отто.
Репортер деловой газеты утверждал, что состояние Бьёркенстамов оценивается в тринадцать миллиардов и что им принадлежит три четверти всех магазинов низких цен по стране. Статья была написана несколько лет назад, и о русских аферах Бьёркенстама в ней не упоминалось.
Обозреватель отдела экономики утренней газеты писал о Якобе Бьёркенстаме как о звездном везунчике, который добывает инвестиции исключительно благодаря личному обаянию и ни черта не смыслит в бизнесе. Будто бы папе неоднократно приходилось выручать его из разных передряг, и это обошлось ему недешево.
Этой статье тоже было уже много лет.
Наконец, автор совсем свежего репортажа сообщал о регистрации Бьёркенстама в Монако и намекал о его связях с русскими олигархами.
Как будто одно объясняло другое.
Я уже вовсю ощущал действие кальвадоса и не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Похоже, пришло время спуститься в ресторан и поискать в холодильнике чего-нибудь съестного.
Арне говорил, что в состоянии защитить себя сам, однако он мог стать легкой добычей тех, кто устроил нам такую жизнь в последние несколько дней.
Или это я сам ее устроил?
Или скорее Эмма – в ту ночь, когда прибежала к моему дому искать защиты?
Я принес из ресторана бутерброды с курятиной и крепкого пива.
Письма Юнны я переслал Арне, Эве Монссон и бывшему редактору отдела новостей Ларсу Берглунду. Потом обыскал холодильник в надежде, что там завалялась хотя бы одна из самокруток Кристера Юнсона. Но лоток, где когда-то хранился его пластиковый пакет, был пуст, как и несколько дней назад.
В этот момент зазвонил телефон.
– Кое-кто хочет поговорить с тобой, – сказал Арне и передал трубку.
– Привет, – послышался детский голос. – Это я, Эмма.
Я вздрогнул от неожиданности.
– Привет, Эмма, рад тебя слышать.
– Я только хотела пожелать тебе спокойной ночи, – сказала Эмма. – А теперь я передаю трубку Арне.
– Вот все, чего мне пока удалось добиться, – скромно подвел итог Арне.
– Я бы назвал это большим прогрессом, – возразил я.
Но Арне тут же перевел разговор на другую тему:
– Ты уверен, что мотоциклист разбился насмерть?
– Абсолютно.
– И тебя точно никто не видел?
– Как будто так, – вздохнул я. – Я ехал через поселок, они за мной. Когда случилась авария, на дороге я никого не видел. Но это ведь вовсе не означает, что никто не видел меня, так?
Эммино пожелание спокойной ночи согрело мне сердце, но в голове все еще отдавался визг автомобильных шин и рев мотора, страшный скрежещущий звук и глухой удар об асфальт тела мотоциклиста. Оно стояло у меня перед глазами – с неестественно вывернутой шеей, и я просыпался среди ночи от собственного крика.
Я и сам был как безмолвный крик.
Маме было все тяжелее и тяжелее сводить концы с концами. Случайные подработки не приносили достаточно денег, и она все чаще засиживалась с добряком-соседом. Дочери говорила, что они просто беседовали, но возвращалась от него пьяная в дым.
И только сыну добряка-соседа удалось однажды поднять ей настроение.
– Он поможет нам восстановить справедливость, – сказала она дочери.
А потом опять говорила что-то о «темных ночах» и что сосед знает надежных людей, которые помогут им востребовать с преступников деньги.
– Эмма, мы будет богаты.
Но однажды вечером за ними приехал автомобиль. Мама накрасилась и, улыбаясь, вышла из дому. Эта была большая белая машина, каких Эмме никогда еще не доводилось видеть, не говоря уже чтобы ездить в них. За рулем сидел высокий крепкий мужчина. Другой, низенький и круглый, стоял у раскрытой дверцы.
Улыбка тут же сошла с лица мамы.
– Что-то здесь не так, – прошептала она Эмме.
