Взгляды обеих наткнулись на развороченную голову Маккаллума.
— Хватаем его за ноги и тащим на улицу, — приказала Уортон.
Они ухватили тело за ноги и потянули по мокрой траве, стараясь не смотреть на оставляемые им полосы крови. Выбравшись из заминированного дома, они почувствовали, что ветер дует им в спину, и дело пошло быстрее.
Тело сержанта они оставили неподалеку от Айзенменгера и Штейна. Они едва держались на ногах, и Беверли с трудом проговорила:
— Про остальных забудем.
Тут она согнулась пополам, и ее вытошнило. А промозглый дождь продолжал лить как из ведра…
Елена, окончательно потеряв силы, повалилась на колени в траву. Весь мир в ее сознании раскачивался, словно гигантское здание, готовое вот-вот рухнуть. Она никогда не думала, что каждый вдох может вызывать такую боль в горле и легких. Тошнота не проходила, словно у нее внутри засели и теперь просились наружу все когда-либо съеденные рождественские ужины.
Ветер усиливался, дождь хлестал все сильнее. Если их и не заденет взрывом, необходимо срочно найти какое-либо пристанище, иначе им всем грозит смерть от переохлаждения.
Стараясь не думать о холоде и усталости, Елена поднялась на ноги и принялась искать Беверли.
Айзенменгер ощутил тепло, открыл глаза, и в них ударил ослепительный солнечный свет.
Никакой боли, никакого страха, только покой. Он чувствовал себя так, словно вернулся в прошлое, в те беззаботные дни и прекрасные сказочные края, где все всегда заканчивается хорошо, где не нужно думать о последствиях, потому что там нет ни бед, ни печалей, ни горя. Айзенменгер пребывал в полусне, он лежал и слушал собственное дыхание.
Он повернул голову и увидел справа от себя Тамсин. Без каких-либо следов ожогов на теле, Тамсин улыбалась небу милым детским личиком.
Повернув голову в другую сторону, он увидел Мари. Она лежала с закрытыми глазами, ее лицо, не тронутое огнем, было спокойным.
Никогда прежде Тамсин и Мари не приходили к нему вместе. Интересно, что бы это значило?
Счастье? Может, именно это чувство переполняет его? Гармония?
Может быть, это означает, что мучившие его демоны наконец обернутся ангелами, а ночные кошмары — сказочными волшебными снами?
Он вновь повернулся к Тамсин, но, прежде чем увидел ее, почувствовал знакомый запах. Этот запах горящего масла ворвался в его сознание, словно гость из другого мира, а вместе с ним Айзенменгер услышал, как лопается сгоревшая кожа, увидел кроваво-красную линию, словно прочерченную кистью дьявольского художника между обуглившимися останками и еще живой плотью. И глаза. Глаза Тамсин. Глаза, в которых застыла боль.
Он знал, что увидит с другой стороны, но все равно повернулся к Мари. Ее лицо и тело жадно лизали языки пламени, огонь обволакивал ее, словно любовник, целуя застывший в беззвучном крике рот, насилуя своей бестелесной плотью ее корчившееся в муках тело.
Айзенменгер поднял глаза к небу. Значит, еще не все прошло, еще не все страдания кончились.
Внезапно небо подернулось черной пеленой, с него хлынул ледяной дождь, и доктор почувствовал, что коченеет. Лицо и грудь его горели то ли от холода, то ли от ран. События последних часов мгновенно всплыли в его памяти. Он вернулся в реальный мир и знал, что ему еще рано успокаиваться.
Сперва необходимо покончить с Протеем.
Сквозь пелену дождя Беверли увидела на фоне дома бредущую к ней фигуру и скорее угадала, чем узнала в ней Елену. Собрав последние силы, Беверли начала медленно подниматься на ноги.
Елена смутно различала разбросанные на траве тела, живые и мертвые. Одно из них шевельнулось, и Елена узнала Беверли. Она скользнула по ней взглядом, но тут же перевела его на Айзенменгера, который как раз начал подавать признаки жизни.
— Джон? Ты что делаешь?
Доктор что-то бормотал в ответ, но что именно, она не могла разобрать. Он встал на колени и теперь пытался подняться на ноги.
— Что ты говоришь? — Елена осторожно пыталась заставить его лечь, но он сопротивлялся.
К ним подошла Беверли:
— Как он?
Елена наклонилась к нему, пытаясь понять, о чем он говорит.
— Протей.
— Все кончено. Мы в безопасности, Джон, — успокоила она его.
Но доктор вполне осмысленно покачал головой, продолжая отталкивать ее руку. Он поднял голову и, превозмогая боль, прошептал:
— Штейн сказал, что работал над лекарством…
— Я знаю, но…
— У него в лаборатории должны быть образцы. От взрыва они разлетятся… Возможно, по всему острову.
Даже в этой ситуации способность рационально мыслить не покинула Айзенменгера. Осознав смысл его слов, Елена ужаснулась и, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног, взглянула на Беверли.
— Что он сказал? — переспросила та.
Айзенменгер чувствовал, что снова теряет сознание. Он медленно осел на землю, и Беверли встала на колени рядом с Еленой, чтобы поддержать его.
— Что он сказал? — еще раз повторила она.
Но времени на объяснения не было. Елена устремилась к дому.
«Сколько у меня времени? Три минуты? Две? Может, и того меньше. Мало, мало… Но нужно успеть».
Она слышала, как Беверли что-то крикнула ей вслед, но не смогла разобрать, что именно. «Возможно, она решила, что я сошла с ума. Пусть. Конечно, это безумие — возвращаться в дом, где отсчитывает последние секунды бомба, готовая разбросать вокруг себя сноп искр горящего фосфора».
Елена пыталась не думать о том, что произойдет, опоздай она хоть на мгновение. Она сосредоточилась на том, что должна, обязана была сделать. То, о чем говорил Айзенменгер, скорее всего, находится в лаборатории. Как это может выглядеть? Оно твердое? Жидкое? Где оно — на одной из полок, в холодильнике или в морозильной камере? А если Штейн вообще это спрятал, чтобы кто-нибудь в его отсутствие не нашел образцы лекарства? Ведь «Пел-Эбштейн» запросто мог пронюхать, чем он тут занимается.
Она вбежала в дом. В прихожей горел свет, и Елена бросила взгляд на часы. К счастью, у нее еще оставалось несколько минут.
Вероятно, где-то наверху. Комната, откуда Розенталь принес папку Штейна, находилась на втором этаже. Елена это помнила.
Она устремилась к лестнице, едва не лишаясь чувств от изнеможения.
«Ради бога! Только не падай в обморок, глупая девчонка!»
Лестница выводила в длинный коридор, уходивший вправо и, казалось, пропадавший в темноте. Нащупав на стене выключатель, Елена ткнула в него пальцем. Тусклая лампочка осветила коридор. Елена открывала одну дверь за другой и заглядывала во все комнаты подряд. Спальня, ванная, стенной шкаф, снова спальня. В дальнем углу одной из комнат она обнаружила запертую дверь. Времени на раздумья не было, но Елена решила, что лаборатория там находиться не может — комната являлась угловой и просто не могла быть в ширину более одного-двух метров. Возможно, это было просто смежное помещение.
В конце коридора она разглядела еще один лестничный пролет, поуже. У нижней ступеньки лестницы она заметила выключатель. Она щелкнула им, но свет не зажегся.
О боже! Она взбежала по лестнице, стараясь не думать о боли, пронзавшей каждый мускул, каждую жилку, каждую косточку ее тела. Уже поднявшись, она поскользнулась, потеряла равновесие и, падая, ударилась голенью о деревянную ступеньку. Елена покатилась вниз, судорожно пытаясь уцепиться за все, что попадалось ей под руку.
«Нет. Нет, пожалуйста, нет!.. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста! Пожалуйста…»
Неимоверным усилием воли она заставила себя не поддаваться отчаянию и, поднявшись, попробовала вновь взобраться по лестнице, но едва она ступила на левую ногу, та отозвалась острой, пронзительной болью.
«Боже, она сломана. Что теперь?»
Вопрос повис в воздухе. Но Елена не собиралась сдаваться. Придется проскакать вверх на одной ноге, и это у нее получится. Должно получиться.
