– мой клиент. Но по итогу мы стали друзьями.
Он посвятил меня в свою тайну.
И я – впервые в жизни – посвятил его в свои секреты.
Да, черт побери, я не рубаха-парень и обычно держу людей на расстоянии. Общаюсь, но не дружу близко. Говорю что-то о себе, но только неважное.
Все это было до Дасти.
Я не знаю, как все сработало. Может, природная харизматичность парня, которому легко доверить самые постыдные тайны, зная, что он не осудит? А может, такова циничная человеческая психология – ты понимаешь, что конкретный человек честно унесет любую информацию, связанную с тобой, в могилу. В прямом, сука, смысле.
Я могу лишь быть до последнего Дастину другом, помогать ему облегчить боль с помощью «Окси» и… довольно скоро отпустить его.
Не в том смысле.
После окончания учебного года в «Сент-Лайке» друг планирует исчезнуть со всех радаров. Его гребаный выбор.
Его гребаное решение.
Мне оно не нравится изначально, как и вся его позиция, но мой гнев эгоистичен. Он строится на личном нежелании терять первого настоящего друга. Но мне придется его отпустить, ведь он шел к этому давно. Он подсознательно или осознанно несколько лет хотел именно такого исхода.
Поэтому Дасти не посвящал семью в свою болезнь (которая действительно неизлечима – я стал инициатором его анонимных консультаций у знакомого врача-онколога, чтобы удостовериться). Поэтому он никогда не завязывал обязывающие к чему бы то ни было отношения с девушками.
Поэтому он однажды решил тайком покупать «Окси» через меня, чтобы купировать боль и не привлекать к себе ненужного внимания. И поэтому нигде не пытался лечиться официально и брать рецепты напрямую.
Дасти знал, что по-настоящему ему ничего не поможет.
Он хотел уйти молча.
Он откладывал деньги и дал себе точку отсчета – окончание школы. После решил отправиться в путешествие по Америке. Или Европе. А может, слетать в Азию. Не уверен ни в чем, поскольку Дасти и не говорил даже нам – близким друзьям, – каким будет его маршрут. Понимаю его – иначе бы мы его выследили, заскучав через пару суток, или отправились с ним изначально. Но ему это было не нужно.
Самым его большим страхом была даже не смерть, а реакция близких. Беспомощность родных, их жалость, ужас, невозможность изменить ситуацию. Что делать? Наблюдать процесс принятия? Предпринимать попытки лечиться, которые не принесут плоды? В итоге все сведется к одному.
Ему легче было оказаться в статусе «без вести пропавшего». Просто исчезнуть для остальных. Не стать для них «обузой», как он выражается.
Конечно, семья расстроится и испугается, когда однажды он не вернется домой. Родители разозлятся, подумают, что он смотал в какой-то загул. Но постепенно начнут смиряться с его отсутствием. И так будет легче всем.
Дасти верит в это, считает единственно правильным.
Согласен ли я лично с его решением? Да ни хрена! Меня злит подобный расклад, бесит, что я не вправе учить его жизни, не могу создать чудо-лекарство, да и вообще мне ничего не нравится. Даже то, что приходится хранить этот ужас в секрете, потому что я никогда не предам его.
И тем не менее я постепенно смиряюсь – Дастин сам сделал выбор, и он имеет на это полное право.
Однако тяжелее всего мне дается один пункт, о чем я и говорю другу не в первый раз.
– Бро, расскажи хотя бы сестре. – Не Сирене, а именно «сестре» – будто меня волнуют исключительно их родственные отношения, а не чувства девушки сами по себе. – Она же вроде адекватная.
Дасти, не дослушав меня, автоматически кидает взгляд на толпу людей – мы находимся на очередной бестолковой вечеринке у Алека, куда притащилась куча народа из их школы.
Ключевое – в толпе находится Сирена.
Я оборачиваюсь и почти сразу нахожу глазами ее рыжую копну волос. Сирена стоит возле террасы с незнакомой мне девчонкой, и они над чем-то смеются.
На Сирене розовые спортивные штаны и белый топик, который эпически облегает ее шикарные сиськи. Она стоит полубоком, поэтому ее красивый силуэт с моего ракурса виден просто шикарно. Будто специально подобранная поза, чтобы у меня не осталось ни шанса не пускать по ней слюни.
И я бы, наверное, как псина сейчас исподтишка облизывался на нее, если б не разговор, который повис в воздухе. Отнюдь не радостный, не атмосферный, не имеющий ни с каким долбаным влечением ничего общего. Я делаю жалкую попытку предотвратить боль Сирены. Я почти уверен, что ей было бы легче переварить правду, чем жить дальше с «таинственно пропавшим братом» и надеяться на чудо.
Однажды она обязательно узнает правду, я не сомневаюсь.
И я стану для нее одним из тех людей, «который знал – и ничего не сказал».
Что бы я почувствовал к себе в такой ситуации, будь я на ее месте?
Чистую ненависть.
И момент настанет, это лишь вопрос времени.
Я уже сейчас предаю ее доверие, даже когда она не в курсе. Я продаю «Окси» ее брату, а Сирена не имеет ни малейшего представления о его болезни. И я буду продолжать изображать неведение, когда Дасти уедет.
Любые наши с ней отношения наглухо обречены. Более того – ответь я ей взаимностью, со всем багажом темных секретов, для нее это станет двойным предательством впоследствии.
Гребаная жизнь.
Я отворачиваюсь от Сирены – к черту. Выбор без выбора.
– Она лучшая, – говорит Дасти. – Поэтому я ее и сберегу.
– Ты решаешь за нее.
– Я. НЕ. СМОГУ. НАБЛЮДАТЬ. КАК. ОНА. СТРАДАЕТ. ИЗ-ЗА МЕНЯ. КАЖДЫЙ. ГРЕБАНЫЙ. ДЕНЬ. НЕ СМОГУ! – неожиданно грубо отвечает друг.
Я вижу в его глазах слезы, и мне становится стыдно до кончиков всего, что у меня есть.
Я идиот. Куда лезу? Не мне решать. Черт. Не я сейчас в шкуре Дасти – он потеряет сестру-близнеца, а у двойняшек, как я слышал, огромная ментальная связь.
Он действительно лучше знает, как правильно.
– Умник, иди в церковь и там проповедуй свою херню! – сразу же накидывается на меня Алек, который всегда слетает с катушек, если кто-то огорчает Дастина.
О, он даже сминает и выбрасывает сигарету на газон – все серьезно!
– Если Дасти так решил – значит, так и будет, – вещает будущий философ Брайт. – Твое мнение интересно только твоим лабораторным крысам, и то в случае, если они под наркозом.
– Алек, – мягко останавливает Дасти.
Тот мудро умолкает, но продолжает свирепо глазеть на меня, словно я хоть на капельку могу испугаться его взгляда. Я молчу, ведь уже считаю, что зря влез
