— Джон. Спасибо, что пришел. Извини за вчерашнее.
— Без проблем.
Они вошли в холодильную камеру, крупнейшую из всех, когда-либо виденных Айзенменгером; в ней одновременно могло находиться до восьмидесяти восьми тел. Айзенменгер надел халат, перчатки и бахилы, и они вошли в секционную, где на столе лежал Патрик Уилмс, уставившись в потолок и совершенно не интересуясь собственным вскрытым телом.
Впрочем, Айзенменгеру не в чем было его упрекнуть.
Блументаль с присущим одним лишь патологоанатомам безразличием не обратил никакого внимания на труп и двинулся к металлической скамье, расположенной у дальней стены, на которой были сложены папки и альбомы с фотографиями. На последних были изображены отнюдь не залитые солнцем виды или счастливо улыбавшиеся дети.
На них было запечатлено нечто совсем иное.
— Значит, на этот раз первой жертвой стала сорокадвухлетняя домохозяйка Дженни Мюир. Мужу сорок семь, единственному сыну три года. Данные экспертизы свидетельствуют о том, что она была убита в нескольких сотнях метров от того места, где было обнаружено ее тело. Она возвращалась домой с работы. Причиной смерти стал разрез слева направо длиной в четырнадцать с половиной сантиметров, начинавшийся поверхностно и латерально от яремной вены и заканчивавшийся там же на другой стороне. Разрез почти идеально симметричен.
Блументаль пролистал альбом и продемонстрировал Айзенменгеру снимки горла Дженни Мюир, щелкая по отдельным страницам, где был представлен крупный план (она пришла бы в ужас при виде своих увеличенных коричневых бородавок, которых она так стыдилась). Однако Блументаль и Айзенменгер рассматривали чудовищный разрез, который был предъявлен в полном виде благодаря рукам невидимого помощника, оттягивавшего голову назад. В разрезанных трахее и сонной артерии зияли черные дыры.
— Настоящий художник, — сухо заметил Айзенменгер.
— Да, в своем роде, — согласился Блументаль. — Лезвие ножа рассекло все жизненно важные органы, расположенные в шее.
— Есть какие-нибудь описания ножа?
— Длина лезвия по меньшей мере десять сантиметров, может быть, больше. И оно очень острое.
— Типа РМ40?
— Возможно, — кивнул Блументаль. РМ40 представлял собой очень острый нож с фиксированным лезвием, которым пользовались в большинстве моргов. — Или нож для разделки мяса.
— Или любой другой, столь же острый.
— Вот именно. — Неотъемлемая черта судебной патологоанатомии заключалась в том, что она занималась лишь описанием и не могла дать точных данных: если полицейским удавалось найти нож, эксперт мог лишь подтвердить, было ли совершено убийство именно им, и не более того.
— Интерес представляет главный разрез.
От середины разреза на горле начинался другой разрез, конец которого исчезал за пределами фотографии. С обеих его сторон шел ряд красных точек, там, где он был зашит грубой ниткой.
— Начинается довольно высоко, — заметил Айзенменгер, впервые за все время своего присутствия проявив искренний интерес и некоторую озадаченность.
— Да. — Несмотря на формальное согласие, тон Блументаля свидетельствовал о том, что он придерживается другой точки зрения. — Возможно, это просто связано с удобством. Откуда еще начинать, как не с поперечного разреза?
Айзенменгер внимательно рассматривал фотографию, чувствуя, что сам является объектом не меньшего внимания со стороны Блументаля.
— Вот что интересно: разрез неровный. — Он перешел к следующей, менее крупной фотографии, на которой была запечатлена нижняя часть торса. Разрез извилистой линией уходил вниз.
— Понимаешь, о чем я?
Айзенменгер ничего не ответил, и он добавил:
— Там было темно. Так что сделать ровный разрез было непросто.
— Возможно, — откликнулся Айзенменгер.
И словно для того, чтобы доказать свою точку зрения, Блументаль схватил следующий альбом.
— Вот здесь представлен общий вид места преступления, так что можешь убедиться, насколько там было темно.
Айзенменгер издал неопределенный звук, который мог выражать как согласие, так и возражение. А Блументаль протянул ему экземпляр своего отчета.
— Это не самое лучшее изъятие органов, которое я видел в своей жизни, — заметил он, пока Айзенменгер читал. — Особенно неаккуратно были удалены органы таза — разрез на передней стенке мочевого пузыря, прямая кишка обрезана слишком низко.
— И на аорте несколько разрезов.
— Мелкие зазубрины — ничего серьезного.
— И тем не менее сделано неряшливо.
— Работал опытный потрошитель, возможно утративший навыки и орудовавший в спешке при плохом освещении, — помолчав, заметил Блументаль.
— Пендред?
Блументаль радостно затряс головой, услышав подтверждение собственных мыслей.
— Или же это был неопытный потрошитель, — добавил Айзенменгер, что несказанно огорчило высокого зубастого патологоанатома.
— Я думаю, что, учитывая обстоятельства, при которых он вынужден был работать, это вполне мог быть Пендред, — несколько раздраженно заметил тот.
— Возможно-возможно, — нахмурившись, пробормотал Айзенменгер, отрываясь от отчета.
— Вот и хорошо, — кивнул Блументаль, словно получив подтверждение своей точки зрения.
Однако Айзенменгера не так-то легко было сбить с толку.
— А каким узлом были завязаны нитки?
Этот ход конем явно поставил Блументаля в тупик. И ему потребовалось довольно много времени, чтобы найти фотографию, на которой крупным планом был изображен узловой шов. Айзенменгер никак на это не отреагировал.
— Мозг был изъят стандартным способом с помощью надреза скальпа и клиновидного иссечения черепа, — помолчав, добавил Блументаль. — Мозг был немного поврежден, но опять-таки я думаю, что это связано с недостатком времени, отсутствием практики и темнотой. — Он умолк и стал дожидаться, когда Айзенменгер дочитает отчет.
— У нее была опухоль мозга, — с удивлением воскликнул тот.
— Да. Это стало неожиданностью. Гистология обнаружила полиморфную глиобластому.
На лице Айзенменгера появилось уже знакомое Блументалю выражение.
— Это чистая случайность, и я не вижу в этом ничего особенного. В каком-то смысле Пендред оказал ей услугу — она и так умерла бы через несколько месяцев.
Айзенменгер снова вернулся к отчету, предоставив Блументалю гадать, о чем он думает, — Айзенменгер обладал способностью видеть то, чего не видели другие.
— А что насчет второй жертвы? — наконец оторвавшись от отчета, спросил он.
Конечно же, Блументаль ожидал большего, но ему ничего не оставалось, как повернуться к лежавшему за их спинами телу.
— Последняя жертва — Патрик Уилмс. Обнаружен во вторник вечером в заброшенной часовне посреди кладбища. Он был убит и препарирован точно так же, как Дженни Мюир. Тело завалено мусором. Пока, увы, у меня нет фотографий.
Они подошли к телу, и Айзенменгер уставился на него с таким видом, словно перед ним было произведение искусства.
— Мозг находился в каменной урне на алтаре; к несчастью, она была сброшена на пол парочкой, обнаружившей тело, и мозг серьезно пострадал.
Айзенменгер склонился над горлом жертвы, придерживая рукой лампу, висевшую над секционным столом, чтобы тщательнее рассмотреть разрез. Поперечный и продольный разрезы были такими же, как и у предыдущей жертвы.
— А узлы? — осведомился он.
Блументаль вздохнул и раздраженно выпалил:
— Да какая разница?
Айзенменгер пожал плечами.
— Честно говоря, я не помню.
— Ты сообщишь мне, когда об этом станет известно?
— Если хочешь.
Айзенменгер благодарно улыбнулся, а Блументаль, убедившись в том, что он больше не собирается задавать глупых вопросов, продолжил:
— Основная масса внутренних органов находилась на значительном расстоянии от тела, то есть даже за пределами часовни. В яме, вырытой на могиле Мелькиора Пендреда.
— Серьезно? — Изумление Айзенменгера, доставило Блументалю некоторое удовольствие.
— И это еще не все. Брюшная полость не была пустой.
