И тем не менее я им не стал. Откуда ни возьмись, появился Пиринджер, которого все сочли вундеркиндом, и должность получил он, а я оказался неудачником. Вот я и спрашиваю: что же произошло? Почему я перестал быть серьезным претендентом? Естественно, я обратился с этими вопросами к руководству университета. И знаешь, что мне ответили?
Он умолк и уставился на Людвига, словно ожидая от него ответа, а когда тот не ответил, продолжил:
— Кто-то из сотрудников отделения — имени мне не назвали — активно выступал против моей кандидатуры. — И, открыв эту тайну, он умолк, выдерживая паузу, как это делает актер после произнесения ударной реплики.
— И ты считаешь, что это был я? — помолчав, осведомился Людвиг.
Милрой снова откинулся на спинку кресла.
— Бога ради, Тревор, — с отвращением произнес он. — Имей мужество не лгать мне.
Людвига вновь захлестнул гнев.
— Даже не подумаю. Если хочешь знать, я сказал им правду, когда меня спросили. Я сказал, что ты хороший гистопатолог и серьезный исследователь. К несчастью, должность предполагала, кроме этого, качества лидера. И на основании этого критерия я не мог тебя рекомендовать.
Милрой ухмыльнулся и закивал.
— Так я и знал! Я знал, что это ты во всем виноват.
— Не пытайся себя обмануть, Милрой, — выдохнул Людвиг. — Начнем с того, что вряд ли мое мнение могло сыграть столь серьезную роль. А во-вторых, я просто высказал свою точку зрения, ничего не сочиняя и не приукрашивая. А в-третьих, я бы на твоем месте полюбопытствовал, с какой целью тебе это сказали. Возможно, меня просто сделали козлом отпущения.
— Неплохая попытка, но я знаю, что произошло на самом деле, — тут же ответил Милрой. — Ты просто завидовал мне. Обычная зависть, и ничего больше.
На Людвига вдруг навалилась страшная усталость — он устал от этих препирательств, устал стоять, устал защищаться от выдуманных обвинений.
— Думай что хочешь, — промолвил он. — Я знаю, что я сделал. Я ни в чем не погрешил против справедливости.
Он уже повернулся к двери, когда Милрой его окликнул:
— И это все? Никаких извинений?
Людвигу удалось выдавить из себя смешок.
— А с какой стати? Я же сказал, что все сделал правильно.
Милрой наморщил лоб.
— Вот и я все делаю правильно, Тревор. Всегда следует поступать правильно. И мое письмо начмеду тоже абсолютно правильный поступок. — Он улыбнулся. — Точно так же и письма заинтересованным пациентам будут продиктованы исключительно чувством справедливости.
Людвиг побледнел, и глаза у него расширились.
— Ты не посмеешь!
— Почему нет? — Милрой изобразил изумление. — Разве они не имеют права знать?
Людвиг чувствовал, как его захлестывает ужас.
— Но это будет серьезным нарушением конфиденциальности и профессиональной тайны. Тебя уволят…
Милрой махнул рукой:
— Ты что, не знаешь, Тревор? Доносительство теперь в чести. К тому же это будут анонимные письма, и никто не сможет доказать, что они написаны мной. Об этом никто не узнает, как и о нашем сегодняшнем разговоре.
Людвиг сжал зубы от страха и ярости. Больше всего ему хотелось свернуть Милрою шею или превратить его физиономию в кровавую кашу, но он продолжал стоять не шевелясь.
— Ну, сука, тебе это так не сойдет, — наконец прошипел он.
Милрой не стал утруждать себя ответом и лишь с безразличным видом пожал плечами. Людвиг, недовольный собой, хотя последнее слово и осталось за ним, вышел за дверь.
Собравшаяся комиссия медперсонала приступила к своей работе. Ее членами были консультанты и дипломированные врачи, которые собирались для того, чтобы все обсудить и взвесить, — одни делали вид, что сообщают какие-то ценные сведения, другие — что усердно их усваивают. Все это происходило с шумом и гамом и никоим образом не влияло на окружающую действительность. Основными темами дискуссий были трудовые конфликты, кадровая политика, постоянное сокращение финансового обеспечения и не терявшая актуальности тема парковки на больничной территории. Обсуждения, как правило, заканчивались ничем, давая возможность лишь выпустить пар; у руководства больницы (хотя и начмед, и директор регулярно посещали такие собрания и изображали крайнее внимание) были свои, куда более действенные рычаги управления, нежели недовольство персонала.
Словом, это мероприятие являлось пустой тратой времени и сил или своеобразной черной дырой.
Однако по окончании этого ежемесячного группового извержения двуокиси углерода (а возможно, и метана) было принято совместно распивать вино, и именно во время этой части церемонии Айзенменгер обнаружил, что стоит рядом с начмедом Джеффри Бенс-Джонсом, которому его представила Алисон фон Герке. Одновременно он отметил про себя, что, вероятно, знакомить людей друг с другом является ее основной обязанностью, а также обратил внимание на низкое качество поданного вина.
— Джон замещает Викторию, — пояснила Алисон.
Бенс-Джонс носил настолько толстые очки, что на них больно было смотреть: они так сильно концентрировали свет, что у наблюдателя начинали течь слезы и болеть голова. Айзенменгер лишь мельком заметил скрывавшиеся за ними водянистые глаза, напоминавшие водяные анемоны, и тут же скосил взгляд, переведя его на лысевшую голову, округлую физиономию и широкую улыбку собеседника.
Судя по всему, Бенс-Джонсу было свойственно улыбаться.
У него было короткое сильное рукопожатие, после которого он тут же отдергивал руку, словно не мог позволить себе тратить свои силы на таких незначительных смертных, как временные консультанты.
— Правда? Тогда я должен выразить вам свою личную благодарность.
Впрочем, за этой преамбулой ничего не последовало, и, чтобы заполнить паузу, Айзенменгер спросил:
— Как себя чувствует Виктория? Мы с ней вместе учились.
Бенс-Джонс издал какой-то неопределенный звук, который мог являться как любезной благодарностью за проявленный интерес, так и воинственным поведением полупереваренной пищи, дававший знать о своем существовании.
Однако Айзенменгер не ощущал в себе дипломатических способностей, поэтому он продолжил:
— Стресс — это ужасная вещь.
Бенс-Джонс продолжал улыбаться, однако взгляд его изменился и стал чуть ли не враждебным, однако, несмотря на это, голос его оставался спокойным и невозмутимым:
— Да, боюсь, это результат современного профессионализма, особенно в области медицинского обслуживания.
Фон Герке пила вино с таким видом, словно опасалась длительной засухи.
— И как это прискорбно, — бодро добавила она, — особенно в случае Виктории.
Айзенменгер обратил внимание на ее интонацию, но никак не мог понять, чем она была вызвана. Он вопросительно поднял брови, и она пояснила:
— Лауреат медали Коллегии за исследовательскую работу.
— Ах да, — откликнулся Айзенменгер.
И лишь Бенс-Джонс покачал головой и пробормотал себе под нос:
— Это была ерунда, — что несколько удивило Айзенменгера, ведь в конце концов это не Бенс-Джонс получил ее.
— А в какой области она проводила исследования?
— Кажется, что-то связанное с рибосомами, — продолжая улыбаться, туманно ответил Бенс-Джонс.
Мимо прошел официант с подносом — Айзенменгер от вина отказался, а Бенс-Джонс и фон Герке взяли по бокалу.
— А вы сами проявляете интерес к исследовательской деятельности? — спросил Бенс-Джонс Айзенменгера.
Однако Айзенменгеру пришлось его разочаровать, и его образ явно поблек в глазах начмеда.
— Зато Джон — опытный патологоанатом, — вмешалась фон Герке, но они являлись исследовательским отделом, и разменной монетой здесь могли быть лишь научные достижения.
— Правда? — Он по-прежнему улыбался, но теперь улыбка казалась словно приклеенной к его отрешенному лицу.
И Айзенменгер решил покинуть поле боя. Он поставил бокал на ближайший подоконник и, обращаясь к Бенс-Джонсу, произнес:
— Передайте Виктории мои наилучшие пожелания.
