занятые люди. Отец – владелец фондовой биржи, чья деятельность моему гуманитарному мозгу никогда до конца не станет понятной, мама возглавляет редколлегию топового женского журнала – «Жизнь в ярких цветах». Я до сих пор хочу стать журналистом, как и она, но мне нужно что-то более активное, чем обсуждение модных трендов, в которых я практически не разбираюсь.
И успеваю я довольно вовремя: буквально ловлю родителей в моменте, когда они собираются уединиться на ночь в спальне.
Проигнорировав жест отца, когда он игриво поглаживает поясницу матери, я сообщаю:
– Я вернулась. – И завожу исколотые шипами руки за спину, чтобы не привлечь ненужного внимания.
– Ложись спать, милая, – отвечает мама, глядя на меня с лестничного пролета, одетая в домашний атласный халат, который по бокам обнажает ее бедра.
Папа лишь приветливо улыбается.
А я ощущаю острую грусть. Мне сейчас необходимо услышать от них: «Все нормально?», «Как провела время?», «С кем ты была?».
Но вопросов нет.
Они видят, что внешне я в порядке, – и этого достаточно.
Так было всегда. Поэтому Дасти хватало таблеток от Кея, чтобы создавать видимость нормального состояния. Мы все были слепы и поглощены собой. И вот результат – член нашей приличной, дружелюбной семьи страдал от смертельного недуга, а мы узнали об этом через год после его, черт побери, убийства.
Или я узнала через год.
Да, только я – Кей доходчиво мне все объяснил. Кинул болезненную информацию в лицо, сбил с ног, снова вышиб весь воздух из легких – дал упасть. Но и на сей раз он не подал мне руки для спасения, а неуместное признание в любви выглядит ну очень лживо. Да и надоели мне такие слова, когда за ними ничего не стоит.
– Мне надо знать, вы в курсе, что у моего брата была лейкемия? – говорю я резко, чтобы никто не успел улизнуть.
Мама испуганно смотрит на отца, а затем спускается ко мне по лестнице и притягивает к себе, заключая в родительское объятие.
– Моя девочка. – Ее ореховые глаза, так похожие на мои, полны искренней печали.
Можно думать что угодно о моих родителях, но я все же знаю, что я ими любима, как и Дасти в свое время. Просто любовь эта своеобразная.
– Сирена, это не лучшая тема для…
– Но вы в курсе, мам? – уточняю я.
– Да. Это показало… – Ей тяжело дается ответ.
О, понимаю, мама, прости. Но я должна знать.
– Вскрытие тела, – добавляет она.
– Лесли! – Папа сбегает по ступенькам вниз, крепко и успокаивающе прижимает к себе маму – в ее глазах уже начинают блестеть слезы. – Сирена, конечно, нам все рассказали в полиции. Только это не имеет отношения к делу из-за того, что нашего сына убил сукин сын Колди.
«И до сих пор даже не арестован, а его место нахождения неизвестно».
– Но почему вы не сказали мне? Ведь этот факт не вчера всплыл?
Родители взволнованно переглядываются.
– Вообще-то, Сирена, ты довольно ясно дала нам понять, что тебя ничего не волнует, так как брата не вернуть. – Отец продолжает утешать мою мать, но его взгляд из-под стильных очков с диоптриями обращен ко мне. – Когда ты передумала учиться в нашем городе и уехала, мы выполнили твою просьбу не тревожить тебя никакими новостями.
– О господи! – Я издаю стон, отхожу от родителей и плюхаюсь на диван.
Мне не в чем упрекнуть отца – я действительно говорила нечто подобное. У меня был посттравматический синдром, стресс, неприятие реальности. Я не видела смысла в расследовании, мне не было дела до вещей, которые никогда не вернут мне Дастина. Но черт побери… Болезнь брата – это из другой оперы, тут уже личная семейная трагедия, которую нам Дасти не дал пережить.
Но тем не менее сейчас мы в курсе этой трагедии и не должны закрывать глаза на произошедшее.
У меня в голове до сих пор ничего не укладывается – мне легко было ненавидеть Макса Колди, убийцу. Из-за него я потеряла брата. Если бы не он… но Дасти, так или иначе, умер бы от болезни, просто немного позднее. Хотя он, наверное, осуществил бы свой план и затерялся. Он бы находился в каких-нибудь списках без вести пропавших, и, возможно, мы бы узнали обо всем лет через пятьдесят.
Однако мы бы ждали его возвращения, которого бы не произошло.
И эту участь нам готовил не псих Макс, а Дасти. Пусть из благих намерений, дескать, так нам будет проще, но тем не менее…
Разве отец не понимает, насколько эта информация меняет все для нашей семьи?
Что мы в любом случае были обречены на трагедию?
– Папа, тут совсем другое! Я хочу быть в курсе таких вещей в будущем!
– Малышка, – вмешивается мама. – Если ты хочешь, мы можем поговорить.
Не хочу.
Точно не сейчас – за прошедшие сутки у меня буквально взрывается голова от событий. Я истощена. Если мы сегодня начнем скорбеть о неизбежности смерти Дасти – я не найду в себе ни капли слез, их уже нет, а просто лягу навзничь и позволю себе окончательно свихнуться.
За прошедший год родители приняли ситуацию. По-своему, но смирились с ней, поддерживая друг друга.
Это моя беда, что я находилась за сотни километров, и последствия бури обрушиваются на меня только теперь. И похоже, мне следует быть точнее в формулировках с родителями, если я говорю о своих желаниях. А еще лучше – перестать прятать голову в песок и не бояться столкнуться с реальностью. Какой бы она ни была.
– Есть что-то еще, о чем мне следовало бы знать?
Наконец родители отлепляются друг от друга и садятся по бокам от меня, выражая поддержку. Я благодарна, хоть мне это не поможет. Не сейчас.
– Дастин в течение нескольких лет принимал «Оксикон», – отвечает папа. – Рецептурное обезболивающее часто выписывают раковым больным.
Уже знаю, спасибо.
Спасибо Кею, вашу мать, и за эти сведения, и за непосредственную помощь брату в добывании гребаных таблеток.
Я пожимаю плечами, не зная, как еще реагировать на уже известный факт.
– Скрывал от нас, – подвывает мама, которую снова пробивает на слезы, – прародительница моей слезливой фабрики. – Если бы мы могли… Если бы…
«С этого дня я официально ненавижу слова “если бы”».
В гостиной повисает молчание, разбавляемое тихим гулом сплит-системы и всхлипываниями матери.
– Мы с Лесли кое-что решили, – вдруг говорит папа, поправляя очки. – Будет верным сказать следствию о том, что мы знали про лейкемию Дастина. Что он лечился официально у специалиста и получал рецепт.
– Что-о? – Я поворачиваюсь
