первого класса.
Нью-Йорк поразил его обилием высотных зданий и суетой. Несколько дней он отсиживался в отеле, пока Алиса ездила по городу, налаживая деловые контакты. В Нью-Йорке они опробовали новый способ общения с публикой, не узкий круг людей, запертых в комнате, а масса людей в огромном зале. Алиса сняла помещение театра, Северин волновался перед первым сеансом, посмотрев сквозь щёлку в занавесе на полный зал, но успех превзошёл все ожидания. Наутро все газеты только и писали, что о нём и Алисе. Им пришлось перебраться в частный дом, предоставленный одним магнатом, поскольку двери отеля с утра до вечера осаждали экзальтированные поклонницы Северина, размахивающие открытками с его изображением.
Успех Нью-Йорка повторился в Бостоне, Балтиморе, Чикаго, Сент-Луисе. Потом они устроили передышку, больше месяца путешествуя по западной части США, чтобы возобновить сеансы в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско.
Завтракая в номере отеля с видом на залив, Северин увидел лежащий на столе билет на пароход. Он отложил газету и взял его в руку. Билет был один, на пароход до Токио, отправлявшийся этим вечером, на имя Алисы.
Северин, ничего не понимая, вертел его в руках. Жёсткий картон с золотым тиснением, первый класс, каюта номер тридцать. Он отложил билет, размышляя. Быть может, второй у Алисы? Но на этом написано её имя, нет смысла держать его билет у себя, но, может, она просто перепутала? Вполне возможно.
Вошла Алиса, одетая, как для званого ужина. Он показал ей билет.
– Прости, – сказала она, – нужно было сказать тебе раньше.
Он заметил, как из-под стола выбежала Тильда и спряталась за платьем Алисы.
Алиса села за стол, налила кофе в чашку, высоко держа кофейник.
– Это что, шутка? – спросил он.
Она покачала головой.
– Я уезжаю, – сказала она, двигая чашку, – вернее, уплываю. А ты остаёшься. Вчера приходил Базиль и сказал, что тебе пора жить самостоятельно, а мне нужно вернуться домой. Духи позвали меня обратно.
Северин молча пил кофе. Что это, как не предательство? Алиса упряма, и спорить с ней бесполезно. В конце концов, это должно было случиться, не могли же они всегда и всюду ездить вместе, её опека над ним когда-нибудь должна была закончиться.
– Почему я не могу вернуться с тобой? – спросил он.
Она пожала плечами. Чай остывал, над чашкой уже не поднимался пар.
– Ты должен остаться, я уже выполнила своё предназначение. Ты стал гораздо сильнее меня, ты известен в Америке и Европе, и должен продолжать свой путь один.
Он, не споря, проводил её на пароход и смотрел, как она машет ему рукой с палубы, в окружении посторонних людей. Над головой проносились чайки, пахло морем, людей на пристани было полно. Внутри себя он чувствовал, что от него уходит что-то большое и важное, освобождая место для чего-то нового. Увидятся ли они когда-нибудь? Он не знал, духи ему об этом не говорили.
Он решил вернуться в Европу, попытаться пожить жизнью обычного человека, вдали от больших городов. За эти годы он устал от людского любопытства, суеты и навязчивого внимания. Денег у него было более чем достаточно. В тот же день он выселился из отеля и взял билет на экспресс до Нью-Йорка. Он удивился, с какой быстротой поезд пересёк континент с запада на восток. В Нью-Йорке он взял билет на «Кайзер Вильгельм II», в тот год владевший «Голубой Лентой», до Гамбурга. Он не хотел ехать в Англию, жизнь в Лондоне его не прельщала. У него не было никакого определённого маршрута, поэтому из Гамбурга он решил ехать на юг, в Швейцарию, где ещё не бывал. Путешествовал налегке, с одним чемоданом, чувствуя себя свободным и ничем никому не обязанным. Из гостиниц он посылал телеграммы на адрес дома Алисы, но ответ пришёл только в гостиницу в Констанце, на самой границе. Видимо, путь Алисы домой занял больше времени, чем она планировала.
В Швейцарии Северин поселился в пансионе на берегу озера, и несколько месяцев просто отдыхал, гулял в лесу, катался на лодке, от скуки записался вольнослушателем в университет, стараясь не думать о будущем. Он знал, что не сможет провести всю жизнь, скрываясь от людей и ничем не занимаясь. Но праздная жизнь ему пока ещё не наскучила, поэтому он наслаждался ничегонеделанием.
Каждый день он смотрел на лодки, скользящие по глади озера, и слушал бой часов городской ратуши. В этом маленьком мире он мог не бояться, что его кто-нибудь узнает. Духи почти перестали являться ему, но он не горевал об ослабших способностях. Он ждал неизвестно чего, но какая-то неведомая сила не давала ему вновь сорваться с этого клочка земли у горного озера, как он уже не раз и не два делал за последние месяцы. Здесь было красиво, но красивых мест он повидал достаточно; здесь было спокойно, но можно было найти места ещё спокойнее и уединённее. Он прислушивался к себе, но желание двигаться дальше не приходило, и он оставался на месте.
Впервые он увидел этого парнишку на рынке, куда отправился особым сортом сыра, который нравился ему и который не подавали в пансионе. Подросток стоял боком к нему в начале рыночной площади, задрав голову и глядя на развевающийся над ратушей флаг. Одет он был в небогатую, но добротную и чистую одежду. Что-то знакомое было в его щуплой фигуре, где-то Северин его уже встречал. Задумавшись над этим, он нырнул в остро пахнущие сырные ряды. На обратном пути, так ничего и не вспомнив, он вновь столкнулся с этим парнишкой на выходе с площади, на узкой улице. Теперь он стоял лицом к Северину, сунув руки в карманы, и смотрел прямо в лицо, испуганный и независимый.
Северин чуть повернул, чтобы обойти мальчика и случайно их взгляды встретились. Свёрток с сыром выпал из рук и зашуршал на брусчатке. Мальчик неуверенно заулыбался и по-воробьиному дёрнул головой. Этого не может быть, думал Северин, не может быть, он просто похож, или просто моя память меня подводит.
– Антон? – спросил Северин, – это ты?
Подросток улыбался и ничего не отвечал, но Северин, то ли благодаря своим способностям, то ли просто так, уже узнал своего старшего брата. Из-за своей болезни он по-прежнему выглядел лет на пятнадцать, хотя ему уже должно было быть за тридцать. Он виновато улыбался, словно прося прощения за своё долгое отсутствие.
– А вот я тебя не сразу узнал, – сказал Антон, – ты здорово вырос, только глаза остались мамины.
Северин моргал, после каждого взмаха ресниц опасаясь, что брат исчезнет. Но он не исчезал, смущенно
