ребёнок имел в виду. Она переспросила, но ответа больше не получила.
ГЛАВА 45.
23 июля 2009 года, 22:19.
Менкхофф с глухим рычанием скомкал лист, который держал в руке, и с размаху швырнул его на середину комнаты.
— Мерзкая, богом проклятая тварь! — крикнул он. — Его надо выкопать и плюнуть на его труп. Извращенец. Мразь.
Он был вне себя. Слёзы катились по его щекам, и он смахивал их нервным, суетливым движением. Я отложил страницу, которую только что прочёл, на стол и посмотрел на него. Там, где секунду назад слепая ярость метала молнии из его глаз, теперь читались лишь беспомощность и скорбь.
— Я иногда кричал на неё, Алекс. Упрекал её, когда она… когда отталкивала меня. Господи, я же не мог знать…
— Нет, не мог, Бернд, — сказал я. — И тебе не в чем себя винить.
Мне было тяжело так с ним разговаривать. Не потому, что я не сочувствовал ему — нет. Дело было в другом: в моей голове ворочалось нечто иное. Мысли, от одного приближения которых начинало мутиться в глазах. Подобно планетам солнечной системы, все они вращались вокруг одной фразы:
Я должна была их защитить.
Менкхофф откупорил бутылку граппы и наполнил пузатые бокалы. Поднял свой, чокнулся со мной. Осушив бокал, поставил его обратно, откинулся на толсто набитую спинку кресла и уставился влажно блестящими глазами в одну точку посередине стола.
— Это чертовски паршивое чувство — годами жить с человеком, которого любишь безоговорочно, и при этом почти совсем его не знать. Самая большая проблема в том, что многого просто не понимаешь. Того, что партнёр делает. — Он помолчал. — Или не делает. От этого сходишь с ума, Алекс, можешь себе представить?
Не дожидаясь ответа, он сам продолжил:
— Нет, не можешь. Откуда бы…
Он подался вперёд и налил себе снова. На этот раз — почти до краёв. Потянулся бутылкой к моему бокалу — я отмахнулся:
— Нет, спасибо, у меня ещё есть.
Он выпил залпом и снова откинулся назад.
— Всё это такое дерьмо. Это как… это с ума можно сойти, понимаешь? И в какой-то момент начинаешь думать, что ты ей, наверное, просто безразличен, раз она… потому что она снова и снова даёт тебе от ворот поворот, когда ты пытаешься её понять.
— А она… она за то время, что вы были вместе, вела себя как-нибудь… странно?
Он уставился на меня с недоумением.
— Бернд… я имею в виду — может, случалось что-нибудь такое, как с этими котятами.
Он всё ещё не понимал. В первый момент. Потом до него дошло, и он вытаращил глаза:
— Что? Ты серьёзно спрашиваешь, не убивала ли Николь котят, пока мы были вместе?
Этот его взгляд. Мысли неслись в моей голове, как плакаты, которые суют в камеру в репортажах о массовых демонстрациях. Сейчас или никогда. Правда или ложь. Снова страх — или правда…
— Да, примерно это я имел в виду.
Он сидел, и на его лице застыло выражение полнейшего потрясения.
— Бернд, тут написано, что она сказала тёте: ей нужно было защитить котят. Вероятно, потому что этот подонок внушил ей, что только смерть…
— Чёрт возьми, она была тяжело травмирована, Алекс! Ты рехнулся? Ты же только что прочитал, через что ей пришлось пройти. Ты не можешь принимать всерьёз слова маленького ребёнка, которого раз за разом насиловали.
Он говорил нечётко — граппа делала своё дело.
— Я и не принимаю. Но что насчёт сегодняшнего дня — её квартира, фотографии маленьких девочек на её шкафу? Ты же видел их, ты прекрасно знаешь, что она сказала. Защитить, Бернд. Она хочет защитить этих девочек!
Его глаза расширились — на мгновение, — а затем он покачал головой:
— Я не намерен больше слушать эту чушь, Алекс.
Он снова наполнил бокал до краёв золотистым напитком и опрокинул его залпом. Потом вытер рот тыльной стороной ладони и произнёс:
— Знаешь, Алекс… — прозвучало это скорее как «Знашалес», — …иногда фантазия заносит, понимаешь? Как тебя сейчас. Но раз ты мой напарник, я тебя прощаю. — «Тяпращаю». — И потому давай-ка иди домой и ложись спать. А завтра сам посмеёшься над своей бредовой идеей. Спокойной ночи. Кстати, о напитках…
Он потянулся к бутылке в очередной раз. Я было хотел перехватить его руку, но передумал. Пусть напивается.
Я поднялся, обошёл стол, подошёл к Менкхоффу. Он поднял голову и посмотрел на меня слегка расфокусированным взглядом. Я положил ему руку на плечо.
— Не перебарщивай с выпивкой, Бернд, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало нравоучительно. — Ложись в постель, поспи. Утром разберёмся.
— Ага, точно, — ответил он, уже откровенно заплетающимся языком. — Ты тоже поспи. А завтра извинишься — «звиняссь» — перед Николь. За ту чушь, которую нёс — «которнёс». Мёртвые котята. Тц-ц…
— Спокойной ночи, Бернд.
— Ночи.
Я вышел из дома моего напарника и чувствовал себя отвратительно, как давно уже не чувствовал.
В машине я подумал, что после двух бокалов вина и двух грапп мне, в общем-то, не следовало бы садиться за руль.
В общем-то.
ГЛАВА 46.
23 июля 2009 года, 22:56.
В гостиной уже было темно. Я отступил на несколько шагов назад, к лестнице, ведущей на второй этаж, и увидел наверху свет лампы — по всей видимости, из нашей спальни.
Мел, наверное, уже лежит в постели и дочитывает пару страниц. Стоит ли в самом деле тревожить её сейчас своими заботами?
Когда она ложилась в кровать с книгой, то обычно осиливала от силы три-четыре страницы, прежде чем глаза её смыкались. Наверняка она уже валилась с ног от усталости. Я решил налить себе в гостиной коньяку и обдумать этот день и весь минувший вечер.
— Привет, а вот и ты, полуночник.
Я замер, шагнул назад и поднял взгляд. Мел стояла босиком, в крошечной ночной рубашке, на верхней площадке лестницы и, улыбаясь, смотрела на меня сверху вниз.
— Я только что из ванной. Слышала, как ты вернулся. Идёшь в постель?
— Привет, дорогая. — Я попытался улыбнуться, хотя мне было совсем не до улыбок. — Нет, не сейчас. Выпью ещё чего-нибудь. Ложись спокойно. Спокойной ночи.
Она послала мне воздушный поцелуй и исчезла из поля зрения.
Со смешанным чувством облегчения и сожаления я
