прошёл в гостиную и включил торшер у дивана. Из шкафа достал большой коньячный бокал и бутылку «Carlos Primero». Вооружившись и тем и другим, плюхнулся на диван. Налил себе щедрую порцию, поднёс нос к бокалу и глубоко вдохнул густой аромат бренди.
— А мне можно?
Я вздрогнул и обернулся. Мел шла ко мне, улыбаясь. Она уже сняла макияж и тем не менее — а быть может, именно поэтому — выглядела в своём бежевом шёлковом халате совершенно неотразимо.
Мел устроилась рядом на диване и прижалась ко мне.
— Хорошо поработали?
— Что? — переспросил я, хотя прекрасно понял, о чём она.
— Ну, с горой папок, которые вам нужно было разобрать.
— Да, нормально.
— Хорошо. А что насчёт этой вкусноты, которую ты тут попиваешь? Мне тоже нальёшь?
Я достал из шкафа ещё один коньячный бокал и налил ей. Мел взяла бокал и принялась плавно покачивать его, так что янтарная жидкость закружилась внутри.
— Хочешь поговорить об этом?
— О чём? — Это был уже второй раз за минуту, когда я переспрашивал, хотя прекрасно её понимал.
— О том, что тебя явно тревожит, Алекс.
Я посмотрел на неё, и вдруг — внезапно, неотвратимо — в сознании вспыхнул этот образ, этот кошмар: мерзкий, жестокий ублюдок, который запустил свои проклятые пальцы в её тело. А потом…
Нет. Нет!
Я из последних сил пытался вытеснить это — тщетно. Волна жгучего отчаяния прокатилась сквозь меня, чистая, незамутнённая ненависть к этому человеческому отребью, способному на подобное.
— Алекс, что с тобой? — спросила Мел, и в её голосе зазвучала неподдельная тревога. — Скажи мне, что случилось. Пожалуйста.
Она обняла меня, притянула к себе и положила ладонь на мой затылок.
Я чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.
— Возможно, мы тогда… посадили не того человека.
ГЛАВА 47.
24 июля 2009 года, 08:32.
Следующее утро оказалось самым жарким в том году. А то, что я проспал от силы часа четыре, дела не улучшало.
Уже около восьми, когда я сел с чашкой кофе на террасе, пот выступил буквально за секунды. Стояла тяжёлая, давящая духота, которой почти сплошная облачность не давала рассеяться. Этому дню суждено было стать самым жарким во многих смыслах.
Я позвонил в дверь к Менкхоффу, но вместо напарника мне открыла фрау Крист. Она объяснила, что Менкхофф ушёл из дома, как только она пришла, — около четверти восьмого.
Неужели он настолько зол на меня, что не захотел ехать вместе в управление?
Впрочем, мне не верилось в это. С другой стороны, когда речь шла о Николь Клемент, к нему вряд ли можно было применять обычные мерки.
Я сел в машину и позвонил в управление. После двух гудков Менкхофф снял трубку.
— Доброе утро, — сказал я осторожно. — Это Алекс. Я стою у твоего дома.
— Да, прости. Проснулся в шесть, башка раскалывается. Не мог больше дома сидеть и уехал, как только фрау Крист пришла. Не хотел вам так рано звонить.
— Понял, скоро буду.
С облегчением я повесил трубку и поехал.
По нему было видно, что ночь выдалась короткой, а выпил он куда больше моего. Кожа приобрела землистый оттенок, а обычно едва заметные мешки под глазами потемнели и набрякли.
Даже не включив компьютер, я сказал:
— Бернд, насчёт вчерашнего вечера… Я бы хотел поговорить об этом ещё раз.
Он поднял глаза от своего стола.
— Зачем? У нас совершенно разные взгляды, Алекс, и мне не хочется это слушать. Я знаю Николь. Ты — нет.
— Но то, что написано в этих отчётах, ты тоже не знал, Бернд.
Он ударил ладонью по столешнице. Раздался хлопок, который наверняка слышали во всех кабинетах убойного отдела.
— Да, чёрт возьми, это правда! И я даже могу понять, почему она ничего не рассказывала, — после того, что я прочитал вчера вечером. Она, наверное, просто пытается когда-нибудь забыть всю эту грязь и жить хоть сколько-нибудь нормальной жизнью. Возможно, пытается с тех пор, как была маленькой девочкой. Я годами наблюдал Николь, я знаю, на что она способна, а на что — нет. И говорю тебе: всё, что ты себе там навоображал, — чушь.
Как проклятие. Ему снова и снова удавалось выбить меня из колеи, и уже не в первый раз я задавался вопросом: дело в его аргументах или в нём самом?
Но на этот раз я не собирался отступать.
— А фотография Юлианы Кёрприх в её квартире, Бернд? Спустя пятнадцать лет после того, как девочку убили? И то, что Николь утверждает, будто защищает этих девочек? Как ты это объяснишь?
Он глубоко вдохнул, но вместо того чтобы накричать на меня, задержал дыхание на мгновение, а потом шумно выдохнул. И вместе с этим громким выдохом словно сдулся.
За какие-то секунды Бернд Менкхофф превратился из яростного защитника в человека уязвимого, почти жалкого.
— Не знаю, Алекс. Это не даёт мне покоя с прошлой ночи. Я не верю, что Николь способна на что-то… страшное, но… ах, чёрт, я просто не знаю.
— Ты всё ещё любишь её?
Он посмотрел мне в глаза, и я увидел отчаяние на его лице.
— Нет, — произнёс он тихо. — Я сам себе задавал этот вопрос, и я уверен: это в прошлом. Я люблю свою жену. Но ответственность за Николь я всё равно чувствую.
Мне было жаль Менкхоффа, и я лишь смутно представлял, что творилось у него внутри.
— Что ты теперь собираешься делать? — спросил я, надеясь, что он не станет снова убеждать меня, будто всё в порядке.
— Ещё раз поговорить с Лихнером. Я не доверяю этому типу. Эта история с якобы похищенной дочерью, потом медицинская карта Николь… У меня чертовски нехорошее предчувствие.
Мы не стали разыскивать номер Лихнера и звонить ему. Менкхофф считал, что лучше не предупреждать.
По дороге в Кольшайд мы обсуждали, какое назначение могла иметь запущенная квартира Лихнера на Цеппелинштрассе, но ни у одного из нас не было ни малейших идей. Спрашивать его об этом — мы оба это понимали — значило наверняка получить очередной хамский ответ.
Без двадцати пяти десять мы позвонили в дверь Лихнера. Он оказался дома.
Если Менкхофф рассчитывал застать его врасплох, то просчитался.
— А, вот и вы, — сказал тот, открывая дверь. — Проходите.
Это
