приветствие озадачило меня не меньше, чем отсутствие его обычной наглой ухмылки.
— Что значит «вот и вы»? — Мой напарник даже не пытался звучать дружелюбно.
— Это значит, что не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять: вы придёте после того, как изучите документы.
Это прозвучало совершенно не по-лихнеровски. Ни тени высокомерия или сарказма. Он, кажется, впервые говорил именно то, что думал.
Мы последовали за Лихнером вверх по лестнице. Он провёл нас в гостиную, где мы устроились на диване. Комната располагалась прямо под скатом крыши, и температура в ней явно зашкаливала за тридцать.
— Итак, господин старший комиссар, что вы теперь думаете о Николь Клемент?
Менкхофф, казалось, раздумывал, как вести себя с Лихнером. Манера, в которой тот держался этим утром, очевидно, побудила и его к несколько более сдержанному тону.
— Я думаю, что прочитанное мною объясняет кое-что из того, чего я в Николь не понимал.
— И всё?
Менкхофф чуть склонил голову набок.
— Мы были у неё вчера. Она ведёт себя очень странно. Это как-то связано с тем, что она снова с вами?
Лихнер разглядывал свои руки.
— Да, полагаю, что связано. Но почти наверняка не так, как вы думаете.
— То есть?
— То есть её состояние уже немного стабилизировалось. Раньше было гораздо хуже.
— На что она вообще живёт? Работает?
— Вы шутите? Это сейчас исключено. Она получает государственное пособие, и кое-чем я помогаю. Моя практика когда-то неплохо приносила — до того, как вы встали у меня на пути, — и кое-какие сбережения имеются.
Значит, совсем без мелких шпилек у Лихнера всё же не обходится. И, как ни странно, это меня немного успокоило.
— Что за странные фотографии стоят у неё на шкафу? — спросил Менкхофф.
Лихнер вскинул брови.
— Фотографии? Какие фотографии?
— Фотографии девочек. В том числе Юлианы Кёрприх.
Я заметил, как Лихнер вздрогнул, и не сомневался, что Менкхофф тоже это увидел.
— Что ещё за новости? Понятия не имею, о чём вы говорите. И почему «девочек»? Сколько их?
Менкхофф тяжело выдохнул.
— Четыре. Четыре фотографии, включая Юлиану.
Лихнер провёл ладонью по губам. Он явно нервничал. Такого я за ним прежде не замечал.
— Николь была очень больна, и она до сих пор больна. Она никогда намеренно не причинит никому зла, но её представления о добре и зле из-за травматических событий детства имеют мало общего с тем, что вы считаете правильным и неправильным.
— К чему вы клоните, Лихнер? Можете засунуть свои дурацкие намёки куда подальше, потому что я…
— А вы могли бы наконец перестать тявкать, как взбесившийся цепной пёс. Я не собираюсь изъясняться дурацкими намёками. Я хочу вам помочь, и, вписывается это в вашу чёрно-белую картину мира или нет, я говорю серьёзно.
— И я должен в это поверить? С какой стати именно вы хотите нам помогать? И главное — в чём?
— Если бы вы дали мне сказать, то узнали бы.
Психиатр вёл себя настолько иначе, чем обычно, что я буквально ждал: вот сейчас он снова нацепит свою нахальную ухмылку и посмеётся над тем, как мы попались на удочку.
Вместо этого он произнёс серьёзно:
— Мне есть что вам сказать, и это может быть очень важно. Потом вы всё равно поступите так, как сочтёте нужным. Возможно, даже снова упрячете меня за решётку.
Он сделал паузу. Мы с Менкхоффом переглянулись.
— Только прошу — хотя бы на этот раз — дослушайте до конца, прежде чем выносить суждение. И постарайтесь при этом сохранить хоть какую-то объективность. Можем мы об этом договориться?
Словно мы общались с облегчённой версией доктора Йоахима Лихнера. Его агрессивные риторические способности по-прежнему никуда не делись, но он явно старался держать их в узде.
Менкхофф тоже был заметно удивлён поведением Лихнера. Он вообще никак не отреагировал на его слова.
Я чувствовал: то, что Лихнер хотел нам сообщить, было для него по-настоящему важно. И сделал то, что он сам проделывал с нами бессчётное количество раз, — воспользовался моментом.
— Если вам есть что сказать — говорите. Но диктовать нам условия мы не позволим, доктор Лихнер. Говорите или не говорите.
Он посмотрел на меня, и на этот раз это был не тот взгляд, при котором мне всегда казалось, что он пытается проникнуть в мои мысли.
Затем он кивнул.
ГЛАВА 48.
24 июля 2009 года, 09:47.
— Оглядываясь назад, это была довольно безумная затея. К тому же вполне возможно, что всё оказалось напрасно, но… Прошу вас, всё-таки выслушайте до конца то, что я хочу вам сказать. Кое-что вас, вероятно, удивит.
Он помолчал мгновение.
— Мне определённо не понравилось то, что я более тринадцати лет провёл в тюрьме невинно, но этого уже не изменишь. Ещё тогда у меня были подозрения, кто на самом деле убил девочку, но доказать я ничего не мог. Вы знаете, что после моего освобождения мы с Николь снова вместе, но…
Тело Менкхоффа напряглось, однако Лихнер успокаивающе поднял ладонь, и — удивительное дело — Менкхофф расслабился и промолчал.
— Чего вы, возможно, не знаете — так это того, что она навещала меня ещё в тюрьме. Признаю, раньше я порой обращался с ней не слишком мягко, но делал это не потому, что мне это доставляет удовольствие, а потому, что именно это ей необходимо — как бы безумно это ни звучало для вас.
Он говорил ровным, непривычно спокойным тоном.
— Что Николь долго с вами не задержится, я знал с самого начала. Причина проста, и она же объясняет, почему Николь вернулась ко мне. Из-за травматизации она снова и снова соскальзывает в роль жертвы. Звучит парадоксально, но женщины, пережившие подобное, будут раз за разом искать мужчин, которые ими руководят, направляют их. Вам, собственно, должна быть знакома эта поведенческая модель. Многие женщины, которых избивают мужья, не могут от них уйти. А если в конце концов всё же уходят — находят точно такой же типаж и нередко в кратчайшие сроки снова подвергаются побоям.
Лихнер взглянул прямо на Менкхоффа.
— Но это я говорю лично для вас, господин Менкхофф. Чтобы вы знали: не ваша вина, что Николь вас бросила. И чтобы вы, быть может, хоть немного поняли то, что понимать не хотите, — почему она вернулась ко мне.
— Когда начнётся интересная часть? — спросил Менкхофф.
