тогда вы их прочтёте. Хотя, как выяснилось, даже это оказалось почти непосильным ожиданием — но ладно. Я позаботился о том, чтобы вы обнаружили и договор аренды, и ключ, и фотографии Николь и Дича. Любая попытка передать вам терапевтическую документацию Николь обычным путём была бы обречена на провал. Разве не так?
Конечно, он был прав.
— Одного я всё ещё не понимаю, — сказал я. — Если всё, что вы говорите, правда — почему именно сейчас?
Лихнер помедлил мгновение.
— В последние недели, несмотря на терапию, стало хуже. Я… Господин Зайферт, серьёзно: я опасаюсь, что Николь может в ближайшее время совершить нечто ужасное.
Менкхофф рывком поднялся.
— Такого бреда я давно не слышал. Если вы всерьёз полагали, что этим дешёвым спектаклем сделаете из меня дрессированного медведя, вы ещё безумнее, чем я думал, Лихнер.
— Если это ваша точка зрения, у меня для вас сюрприз, господин старший комиссар: вы уже два дня пляшете под мою дудку.
Лихнер тоже встал.
— Знаете, всё это стоило мне немалых усилий. Но мне было важно устроить всё так, чтобы оставался хотя бы шанс, что вы однажды поведёте себя как настоящий детектив. В сущности, я понимал, что даже величайшие старания и безупречнейшая логика разобьются о ваше самолюбие, — и мне, по большому счёту, безразлично, как вы распорядитесь этой информацией.
Он сделал шаг ближе.
— Но одно я знаю наверняка: если в ближайшее время с каким-нибудь ребёнком что-то случится, я обращусь во все крупные газеты и расскажу, что я — психиатр, знающий Николь лучше, чем кто-либо, — предпринял всё возможное, чтобы вас предупредить. И как великолепно, с каким блеском вы пустили всё это по ветру.
Теперь они стояли друг против друга почти в привычной манере. Менкхофф — тяжело дыша, Лихнер — относительно спокойно.
Затем Лихнер опустил голову и одновременно покачал ею.
— Хорошо, моя последняя попытка. Можете ли вы хотя бы устроить так, чтобы кто-то из ваших полицейских психологов — лучше всего женщина — побеседовал с Николь? Я убеждён: если она хоть сколько-нибудь компетентна, то уже после одного разговора скажет вам, что Николь представляет латентную угрозу.
— Встречный вопрос: почему вы просто не отправили её к другому психологу? Наверняка у вас остались связи с бывшими коллегами. К чему весь этот безумный спектакль?
— Потому что она не пойдёт к кому-то другому, если я попрошу. Одно лишь моё предложение она расценит как предательство доверия. После этого, вероятно, и я потеряю к ней доступ.
Он покачал головой.
— Нет, господин старший комиссар. Вы должны в своём качестве полицейского привести её на беседу с полицейским психологом. Если той удастся встречаться с ней регулярно и завоевать её доверие, Николь, возможно, когда-нибудь даже признается в том, что совершила тогда. Как я уже говорил — она ведь убеждена, что не сделала ничего противозаконного.
— И тем самым вы доводите собственную теорию до абсурда, господин психиатр, — произнёс Менкхофф с торжеством в голосе. — Если это действительно была она — почему тогда она не призналась, а помогла вас уличить?
— Почему? Потому что вы сами её к этому подтолкнули, господин Менкхофф.
ГЛАВА 49.
24 июля 2009 года, 10:21.
— Это уже полный абсурд, — раздражённо бросил Менкхофф и посмотрел на меня. — Пора уходить. Сказочный час господина Лихнера окончен.
Он снова повернулся к психиатру:
— Я до вас доберусь, Лихнер. За инсценировку преступления. Вполне возможно, что вы снова отправитесь за решётку.
— Думаете, после тринадцати с лишним лет меня этим можно напугать, господин старший комиссар? Если вы отправите Николь на обследование к полицейскому психологу — значит, оно того стоило.
Менкхофф сделал вид, будто не расслышал. Его голос стал жёстче:
— А против вашего приятеля Дича мы возбудим дело за подделку официальных документов. Вы решили, что можете поразвлечься за наш счёт, а потом хохотать до слёз? Я покажу вам, что не можете. И не вздумайте покидать город.
Лихнер бросил на меня взгляд, который, по всей видимости, означал: «Неужели вы не можете вразумить его?» Но я этот взгляд проигнорировал, хотя на душе у меня было скверно. Мне хотелось задать ещё несколько вопросов, однако я прекрасно понимал: это обернётся крайне неприятными разбирательствами с Менкхоффом.
Мы покинули квартиру, и Лихнер больше не пытался нас переубедить. Вероятно, он достаточно хорошо знал моего напарника, чтобы понимать, когда тот становится непробиваем.
— Этот мерзавец нас дурачит, Алекс, — процедил Менкхофф, когда мы сели в машину.
Он был в ярости. В настоящей ярости.
— Но он ещё пожалеет. Сейчас едем к его дружку Дичу. Тот отправится обратно за решётку без промедления.
— Доказать, что именно он сделал ложную запись, будет непросто, — возразил я. — Как-никак имя этой медсестры есть в базе данных. И, знаешь, то, что Лихнер говорил…
— Только не начинай снова зачитывать мне свой список сомнений, Алекс. Это последнее, что мне сейчас нужно.
— А ты возьми и остынь. Я на твоей стороне, забыл? И, между прочим, мог бы хотя бы допустить, что в этой теории есть рациональное зерно. Звучит она, по крайней мере, логично.
Я притормозил перед перекрёстком и остановился у светофора, который только что переключился на красный.
— Разумеется, звучит логично — он же психиатр, — отрезал Менкхофф. — Но меня он своей болтовнёй не обведёт. А вот тебе можно скормить любую чушь, Алекс Зайферт. Честное слово.
Я ударил ладонью по рулю.
— Послушай меня, Бернд, я…
В эту самую секунду зазвонил телефон Менкхоффа. Он выдернул его из кармана и ответил. Я наблюдал за ним.
Мгновение он слушал, затем глаза его расширились.
— Что? Что значит?..
Разом вся кровь отхлынула от его лица, взгляд остекленел.
— Это точно? Вы везде проверили? Что?.. Но… как такое возможно?
А затем — громко, очень громко, с отчаянием в голосе:
— Если с ней что-то случилось… Молите Бога, чтобы её никто не тронул.
Дрожащим, судорожным движением он убрал телефон и уставился на меня. Лицо его было мертвенно-бледным.
— Это из детского сада. Из садика Луизы. Луиза… она… Они говорят, она пропала.
— Что?! Они уверены?
— Конечно, уверены! — рявкнул он. — Думаешь, они звонят мне ради шутки и несут такую чушь?!
Его голос сорвался.
— Мою дочь похитили.
ГЛАВА 50.
24 июля 2009
