class="p">— Так нельзя, — произносит чей-то голос.
Проходит несколько мгновений, прежде чем Ману понимает: голос её собственный. Слова, брошенные навстречу ветру, тут же вдавлены обратно в уши и отзываются гулом в черепной коробке.
Она жмёт на тормоз так, что заднее колесо идёт юзом. Декорации замедляются и замирают. Словно на неё опустили стеклянный колпак, отсёкший весь остальной мир. Вокруг оцепеневшая тишина. Ни прохожих. Ни машин. Ничего.
Слова, произнесённые вслух, — только что? Или десять минут назад? Двадцать? — мечутся внутри головы, отражаясь от стенок, пойманное эхо, которое не желает затихать.
Так нельзя.
Сколько она простояла — неизвестно. Что-то вырывает её из забытья. Ману оборачивается и натыкается взглядом на мужчину за рулём тёмной машины, подкатившей вплотную. Стекло со стороны пассажира опущено, водитель перегнулся через сиденье.
— Эй, девочка! Ты чего встала посреди дороги?
О нет. Ману отводит глаза. Он заметил. Сейчас догадается, что я натворила что-то страшное. Спросит про фабрику. Про Фестуса. Вдруг он из полиции?
Не оглядываясь, она разворачивает велосипед и вдавливает педали. Прочь от этого человека. Прочь от дороги, ведущей к маме.
Назад к фабрике.
Ей необходимо знать. Быть может, ещё не поздно. Быть может, Фестус жив.
А если не найду? Тогда я ровно там же, где сейчас.
Нет. Тогда я хотя бы попыталась.
Но разве станет легче? А если найду его мёртвым?
Ману стискивает губы. Одно она знает точно: домой сейчас нельзя. Посмотреть маме в глаза и сказать, что всё хорошо, она не сможет. Взглянуть на собственное отражение и солгать себе — тоже. Ни сейчас. Ни потом.
У дыры в заборе она останавливается. Земляной холм загораживает фабричное здание. Ману прислушивается к себе, но внутри ни голоса, ни подсказки. Только пустота.
Запомни. Так будет всегда.
Рывком она протаскивает велосипед сквозь лаз. По ту сторону не садится в седло, а ведёт его в обход холма. Так дольше. Чуть больше времени, прежде чем придётся увидеть.
Здание выступает из-за склона. Ману замирает. На долю секунды вспыхивает мысль: развернуться и уехать домой, как остальные.
Мысль гаснет. Перед глазами встаёт Фестус — сияющий, счастливый. Он стоит у их штаба, а Фоззи говорит ему: ты принят.
Она садится в седло и проезжает последний отрезок до входа, которым они пользовались всегда. Прислоняет велосипед к стене и без колебаний взбирается на подоконник.
Солнце бьёт сквозь пробоину в крыше, заливая желтоватым светом поле обломков. Ману обводит взглядом месиво камней, битого кирпича, реек и переломленных балок. Зазубренные обломки торчат из завалов, словно клинки. Между нагромождениями зияют провалы — там, где просел пол. Отсюда не разглядеть ни их глубины, ни дна. Есть ли там кто-нибудь — тем более неясно.
— Фестус? — зовёт она робко, так тихо, что он не расслышал бы, даже окажись в двух шагах.
Окликает снова, гораздо громче.
Тишина.
Делать нечего — придётся лезть вглубь, через завалы.
Вцепившись в ржавую оконную раму, Ману вытягивает левую ногу и медленно соскальзывает, пока ступня не нащупывает крупный камень. Вроде держит. Подтянув вторую ногу, она пружинисто качнулась раз, другой, проверяя опору. Разжала пальцы и встала на обломки.
Первый провал в шести-семи метрах, ближе к центру зала. Неширокий — поперечная балка рассекает его на две почти равные половины. Три минуты до края: каждый шаг приходится выверять, прежде чем довериться щебню.
В метре от обрыва она останавливается и наклоняется вперёд. Провал около трёх метров глубиной. На дне тот же хаос, что под ногами. Солнце высвечивает его лишь частично, дальний угол утопает в тени.
— Фестус! Ты здесь?
Ничего.
Обойдя провал, она заглядывает с другой стороны. Камни, кирпич, рейки, куски балок. Мальчика нет.
Один провал из шести или семи, а мужество уже на исходе. Как найти его в этом хаосе? Пара кирпичей сверху — и всё, не разглядеть.
Ты вернулась — так ищи. Уйдёшь сейчас — потеряешь последний шанс. Свой и его.
До следующего провала она добирается быстрее. Картина та же: дерево, камень, кирпич, щебень.
Ничего.
С поникшими плечами она направляется к очередной дыре. Осторожный шаг. Ещё один. Вес вперёд. Подтягивает вторую ногу — и поверхность уходит из-под стопы.
Вскрик. Руки рассекают воздух. Ноги ищут опору, но не находят. Тело опрокидывается назад.
Удар о неровное дно выбивает из неё стон. Острая боль прошивает левое бедро, правый локоть вспыхивает огнём. Ману лежит, не шевелясь. Если пол подломится, лететь вниз несколько метров.
Слёзы ползут по щекам. Стиснув зубы, она вслушивается — скрип дерева, шорох камня, любой звук, предвещающий худшее.
Тихо. Камень под ногой просто сместился. Повезло.
Осторожно она ощупывает бедро. Только бы не перелом. Иначе отсюда не выбраться. Больно, но таз двигается, нога тоже. Приподнявшись, задирает футболку. Ссадина с ладонь над тазовой костью. Кровит в нескольких местах, бок наверняка посинеет, но могло быть куда хуже.
На локте тоже ссадина, поглубже. Сгибать руку больно, однако кость цела.
Ману упирается ладонями в камни по обе стороны и медленно поднимается. Бедро пульсирует, но стоит подумать о Фестусе — о том, что с ним, должно быть, случилось, — и собственная боль меркнет.
Тыльной стороной ладони она стирает слёзы и оглядывается. Нет. Она не станет себя жалеть и не станет сдаваться. Она пришла сюда за Фестусом и она его найдёт.
Она его находит в следующем провале.
Ногу в клетчатых брюках она увидела сразу — едва заглянув за край обрушения.
Тонкая голая голень торчала из-под задравшейся ткани, и вся кожа была усеяна мелкими ранками. Ману вскрикнула прежде, чем успела зажать себе рот.
Она нашла Фестуса. И в тот же миг поняла: не верила, что найдёт. Может, вернулась лишь ради собственной совести, может… Неважно. Ничего больше не важно. Нашла.
Нога не шевелилась. Больше отсюда было не разглядеть. Ману торопливо, уже без прежней осторожности, двинулась в обход обрушения.
Лишь добравшись до противоположного края и глянув вниз, она замерла — ноги словно вросли в бетон.
Фестус лежал среди камней и перекошенных балок. Лицом вверх. С закрытыми глазами. Вторая нога была вывернута от бедра под немыслимым углом. На лбу темнела крупная рана, затянутая бурой коркой. Щёки, шея, голые руки — всё испещрено бессчётными отметинами, часть которых ещё сочилась кровью.
Но не раны заставили её согнуться пополам.
Крысы. Они деловито сновали вокруг тела и ползали по нему. А следом — как вспышка, как удар под дых — пришло понимание, откуда на коже все эти ранки.
Целая вечность
