молча смотрела на него. Потом поднялась, прошла несколько шагов и опустилась на деревянный стул у противоположной стены, между двумя котлообразными металлическими ёмкостями.
Почему не села ближе? Впрочем, Франк был рад дистанции. Мануэла его пугала.
— Ничего не забыл. И хотел, чтобы мы заплатили.
Голос её звучал ровнее, спокойнее. Она словно приходила в себя, и Франк ощутил слабое облегчение.
— Но почему? Это ведь тогда была его затея.
Мануэла отвела глаза и уставилась в пол.
— У каждого своя доля вины.
— О чём ты?
— О том, что виноваты все. До единого. Мы сбежали. Бросили Фестуса. Могли спасти — и не спасли. Слишком боялись отвечать за содеянное. — Она помолчала. — Вот и отвечаем. До самого конца.
— Откуда тебе знать, что причина именно в этом?
— Он сам мне сказал.
Франк резко выпрямился и тут же поморщился от острой боли в груди.
— Что? — Приступ кашля. — Торстен сказал? Когда? Когда похитил тебя?
— Не Торстен. Фестус. Это Фестус мне сказал.
Франк не мог уложить услышанное в голове. Она сошла с ума?
— Фестус? Наш Фестус?
— Тот самый. Которого мы убили.
Слова не шли. Наконец он выдавил:
— Когда?
— Давно. — Мануэла подняла на него глаза. — Думаешь, я спятила?
— Ты только что размозжила человеку череп. Заслужил он того или нет, но ты его убила. Ты была не в себе. Сорвалась начисто. — Он сглотнул. — Я больше не знаю, что думать, Мануэла.
Она опустила глаза и промолчала.
Из прохода к шлюзу донёсся шаркающий звук, и Франк среагировал мгновенно. Соскочил со столика, метнулся к стене — но не успел.
Рослый мужчина уже стоял перед ним. Раскрытая ладонь врезалась в лоб с такой силой, что Франка отшвырнуло через столик на пол. Превозмогая боль, он поднялся — ждал, что громила добавит. Но тот лишь шагнул ближе и уставился на него холодным, ничего не выражающим взглядом. В опущенной руке — пистолет, направленный Франку в грудь.
— Стой, где стоишь. — Восточноевропейский акцент, тяжёлый и неторопливый. — Дёрнешься — пристрелю.
Франк ни секунды не сомневался: этот не блефует.
Вот он. Человек из тени. Тот, кто всё это время дёргал за ниточки.
Под метр девяносто, грузный, с тяжёлым животом. На правом предплечье белело большое сморщенное пятно — след давнего ожога. Но сильнее всего бросался в глаза дугообразный шрам на лбу, прямо под тёмно-русой линией волос.
Мужчина стоял к Мануэле спиной. Франк бросил на неё быстрый, как он надеялся незаметный, взгляд. Она сидела неподвижно. Отрешённое лицо, пустые глаза. Словно её здесь не было.
— Мы победили, — Франк пошёл ва-банк. — Вы обязаны нас отпустить. Мы играли по вашим правилам и выиграли. Двое мертвы, как и требовалось.
— Ты не победил, — отрезал мужчина.
Краем глаза Франк уловил движение. Ману медленно наклонилась вбок, и её рука скользнула за один из металлических котлов. Что она задумала? Нашла что-то, чем можно ударить?
— Где второй?
— Какой второй?
— Раненый.
— Мёртв, — бросил Франк, вложив в голос всю горечь, на какую был способен.
Громила приподнял бровь и обернулся к Ману.
— Жив, — сказала она спокойно. — Лежит в одной из комнат. В какой именно, не знаю.
Ледяная волна прокатилась по позвоночнику. Что она делает? Этот тип и впрямь не знал, что с Йенсом. Зачем выдавать, что он жив? Она же подписывает ему приговор.
— Веди, — бросил мужчина и шагнул к Франку, не опуская ствола.
Грохот выстрела ударил по ушам так, словно лопнули перепонки. Единственная мысль вспыхнула и оборвалась: Он выстрелил. Всё кончено.
Франк ждал боли. Ждал, что подкосятся ноги и потемнеет в глазах.
Ничего не произошло.
Зато его противник замер с распахнутыми глазами и ртом. Он смотрел куда-то сквозь Франка, медленно оседая, и рухнул лицом вниз. На спине, на коричневом свитере, расплывалось тёмное пятно.
Франк перевёл взгляд на Мануэлу. Она сидела на стуле в прежней позе. Только теперь в её руке поблёскивал маленький пистолет.
— Но… — выдавил он. — Где ты его взяла?
— За ёмкостью. У самого стула.
Другой голос. Ниже. Холоднее.
Франк посмотрел на распростёртое тело и всё равно не мог осмыслить происходящее. Откуда здесь оружие?
— Откуда ты знала?
— Сама спрятала. И не только здесь.
Она помолчала.
— Златко застрелил бы тебя вместе с Йенсом, если бы я не вмешалась. Заставил бы тебя отвести его к Йенсу, довершил начатое, убил наверняка. А потом взялся бы за тебя. Я не могла этого допустить.
— Златко? — Франк запнулся. — Откуда ты знаешь его имя? Он же помогал Торстену…
Короткий сухой смешок.
— Торстену? — Её взгляд скользнул к трупу. — Торстен — ничтожество. Он ни при чём. Златко помогал не ему.
Мануэла выдержала паузу, и когда заговорила снова, каждое слово падало отдельно, точно камень в колодец.
— Мы со Златко вместе позаботились о том, чтобы ты подозревал именно Торстена. Это Златко подбросил ему телефон Йенса, тот самый, что заранее выкрал у тебя. Это он инсценировал моё похищение.
Голос опустился почти до шёпота.
— Нет, Франк. Златко помогал не Торстену. Он помогал мне.
Тогда…
Ману
Ману едет домой на велосипеде и не может перестать плакать.
Ни слова. Никому. Никогда. Они только что повторили это вслед за Фрэнки и поклялись друг другу. Ману не представляет, как ей это выдержать. Она уже задыхается под тяжестью того, что они натворили.
Как с этим жить?
Дома плывут мимо — слева, справа — точно картонные декорации фильма, в котором ей против воли отведена главная роль. Всё вокруг бутафория, а камера нацелена на неё одну. Каждый встречный разглядит: она совершила нечто чудовищное.
Когда она переступит порог, мама заглянет ей в глаза. Обязательно спросит, что случилось. Как врать маме, если ложь написана на лице прежде, чем успевает слететь с губ?
А что ещё страшнее — как врать самой себе до конца жизни? Придётся, если она хочет когда-нибудь обрести покой. Придётся твердить снова и снова: мы не виноваты, крыша обрушилась сама. Возможно, со временем ей удастся в это поверить.
Возможно.
Но почему она не заставила остальных проверить? Не лежит ли Фестус где-то там, внутри. Придавленный. Раненый. Живой ещё.
Почему?
Потому что так решил Фрэнки. Они позволили ему решать за всех. Фрэнки. Вожак.
