Ману! Где ты? Цела?
— Д-да… А он? Я попала?
Левая ступня упёрлась в мягкое. Франк присел, провёл ладонью по вонючему балахону, нашаривая голову. Пальцы скользнули по лицу, поднялись к виску и погрузились в тёплое, вязкое, пропитавшее волосы насквозь.
Он отдёрнул руку и судорожно обтёр пальцы о полу балахона.
— Попала.
Приподнялся, потянувшись к карману с проволокой, — и боль пронзила грудь, кинжальная, безжалостная. Дыхание перехватило.
— Что с тобой? — Голос Мануэлы совсем близко.
— Рёбра. Уже отпускает.
Он выудил проволоку и принялся нашаривать руки Торстена.
— Помоги. Нужны его запястья.
Она присела рядом. Полено глухо стукнуло о бетон. Её пальцы коснулись его предплечья.
Они провозились долго — искали руки, складывали их вместе, с трудом переворачивали грузное, безвольное тело. Франк стягивал запястья виток за витком, до упора.
Наконец закончил. Выпрямился со стоном и сел на пол рядом с неподвижным телом.
— Готово. — Провёл тыльной стороной ладони по мокрому лбу.
— Выдержит?
— Тонкая, сидит намертво. Дёрнет — врежется до кости.
— Насколько он ранен?
Перед глазами мелькнули липкие от крови волосы.
— Голова рассечена. Крови много.
Они сидели по обе стороны от распластанного тела и молчали. Минуты тянулись густо и вязко. Наконец Мануэла спросила:
— Что дальше?
— Когда очнётся — объясню план, — шепнул Франк. Всё время, пока рядом был Торстен, они говорили в полный голос, но теперь их никто не должен был слышать. — Пусть сам решает: в деле или нет.
А затем громко, отчётливо:
— Думаю, он не выживет. Двое мертвы. Мы выиграли.
— В этой игре нельзя выиграть.
Голос Мануэлы звучал так глухо, так обречённо, что Франк невольно поразился. Какая актриса.
— Зато мы переживём ночь. Вернёмся к семьям.
— Хочется верить. Если тот псих не перекроит правила заново.
Франк вгляделся в темноту — туда, где должна была сидеть Мануэла.
Неважно, кому предназначались её слова, — она права. Тот уже менял правила. Ничто не мешает сделать это снова. Объявить, что победитель должен остаться один. Или что победителей не будет вовсе.
И снова — уже в который раз за эту ночь — внутри разлилась ледяная пустота. Ощущение, что его вырвали из прежней жизни, бесповоротно, окончательно, и швырнули в кошмар, из которого не выбраться.
Он сидел на бетонном полу рядом с человеком, которого Мануэла по его приказу оглушила поленом. Сидел и ждал, что тот очнётся и согласится на авантюру с ничтожными шансами.
С чего он взял, что Торстен в благодарность за проломленный череп вызовется быть приманкой?
Впрочем — верил ли он в это хоть секунду? Всерьёз ли рассчитывал, что план осуществим?
Или с самого начала знал, что Торстен откажется? И подлинный замысел был другим — убрать конкурента и тем самым спасти собственную жизнь? Что на первом шаге и удалось?
Франк с содроганием понял: он не может ответить себе на этот вопрос.
А расклад? Каков расклад за минуты до финала? Йенс и Торстен выведены из игры. Йенс, возможно, мёртв. Они с Мануэлой выигрывают без усилий. По сути — уже выиграли.
Даже если ради этого придётся убить Торстена. И, может быть, Йенса.
Он задвинул мысль подальше.
— Почему он не шевелится? — Голос Мануэлы дрогнул. — Давно должен был очнуться.
— Не знаю. Видимо, ты ударила сильнее, чем нужно.
— Что значит — сильнее?
Голос мгновенно затвердел, зазвенел от едва сдерживаемой ярости.
— Ничего. Просто, возможно, чуть крепче, чем следовало.
— А кто меня уговорил?
Она поднялась — резко, рывком.
— Я с самого начала говорила: не знаю, смогу ли. Не хотела этого делать. Откуда мне знать, как рассчитать удар? С какой силой нужно огреть поленом такого бугая, чтобы он отключился, но при этом остался цел? Сам бы и бил, раз такой умный. А вместо спасибо — попрёки. Я тебе жизнь спасла. Он бы тебя на куски порвал.
— Ману, ладно, я просто хотел…
— Нет! Ничего не «ладно»!
Голос взвился, сорвался. Франк тоже поднялся на ноги.
— Ману…
— Ничего! Тридцать лет назад мы погубили мальчишку. Бросили умирать. Сбежали, когда ещё могли помочь. Оставили подыхать в мучениях. Мы трусы и убийцы. Что тут может быть «ладно»?
— Да, это было чудовищно. Но прошлого не вернуть. Ты же слышала Йенса — Фестус к тому времени был мёртв.
— Слышала. А ты, похоже, нет. Йенс сказал, что рассказал всё отцу. Что тот исчез и «уладил по-своему». Где тут про то, что Фестус был мёртв? Нигде. Он этого не говорил. Да и откуда бы ему знать?
Голос Мануэлы упал до хриплого полушёпота.
— Может, крыша рухнула ещё вечером. И Фестус всю ночь и полдня лежал под обломками. Живой. С переломанными костями. Не мёртвый, Франк. Раненый. Может, мы ещё могли его вытащить. Если бы вернулись. Если бы хотя бы попытались.
Тяжёлая, свинцовая пауза.
— Но мы не стали. Мы побежали.
И — хрипло, срывая голос:
— ЧТО ЗДЕСЬ МОЖЕТ БЫТЬ «ЛАДНО»?!
— Прости.
Одно слово. Больше у него ничего не было.
Мануэла замолчала. Потом выдохнула — тихо, надломленно:
— Да. Мне тоже жаль. Поверь. Мне тоже.
В этот момент вспыхнул свет.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 38
07:02
Франк зажмурился от резкой боли в веках и прижал ладони к лицу.
Свет. Кто-то включил освещение.
Что это значит? Игра окончена? Или последний акт должен разыграться при полном свете — чтобы они видели каждую деталь?
Он медленно опустил руки. Яркость просачивалась сквозь сомкнутые веки розоватым маревом. Разлепил глаза на мгновение, моргнул, приоткрыл чуть шире. Было больно — и всё же какое облегчение снова видеть мир вокруг.
Через минуту пространство обрело резкость.
Первым делом он отыскал взглядом Торстена. Тот лежал ничком, со связанными за спиной руками — Франк сам их стянул. Волосы на затылке слиплись бурой коркой, но лужа под головой так и не натекла.
Боковым зрением Франк уловил тёмное пятно в нескольких метрах. Покосился. Кровь Йенса — засохшая, почти чёрная, размером с автомобильную покрышку.
— О господи… Что я наделала?
Мануэла стояла над Торстеном и смотрела на рану остекленевшими глазами.
— Я его… убила?
— Не знаю, — честно ответил Франк.
Он заставил себя наклониться и прижать два пальца к шее Торстена. Пульс толкнулся — отчётливо, упрямо.
— Жив.
Франк торопливо выпрямился. Руки связаны, а всё равно кажется, что
