class="p">— И что потом?
— Потом ты его вырубишь.
— Я?!
Голос Мануэлы сорвался, и Франк заговорил быстрее, не давая панике укорениться:
— Ударишь чем-нибудь тяжёлым. Дубинкой, поленом — неважно.
— Нет, Франк. Я не смогу.
— Это единственный шанс, Ману. Ты сама спрашивала — можно ли выбраться, никого не убивая. Вот он, этот способ. Мы найдём, чем его связать. Когда он не сможет сопротивляться, я всё ему объясню.
— А нельзя просто поговорить с ним? Без всего этого? В темноте он тебя не увидит, а если ещё и двигаться…
— Тот, кто нас запер, слышит каждое слово, сказанное вслух. Мне нужно подобраться вплотную — так близко, чтобы шептать ему в ухо. И потом, если он откажется, он будет уже связан. А значит, в крайнем случае…
Тишина повисла между ними.
— В крайнем случае мы его убьём, — договорила Ману.
Не вопрос. Констатация.
Медленно, почти по слогам Франк произнёс:
— Если ты не попробуешь, он убьёт меня. А потом тебя.
— Но…
— Времени нет. Решать сейчас. Либо мы пытаемся выжить, либо сидим здесь и ждём смерти. И умираем. И наши дети вместе с нами.
Плечи Мануэлы затряслись. Глухие всхлипы, судорожный вдох через нос — но ни единого слова.
— Твой сын, Ману. Он умрёт, если ты ничего не сделаешь.
Всхлипы сделались громче, отчаяннее. Франк молчал. Ждал. Каждая секунда жгла, но торопить её сейчас значило сломать.
— Хорошо, — выдавила она наконец, кое-как совладав с дыханием. — Я сделаю.
Что-то внутри Франка отпустило.
— Но я должен быть уверен, что ты не отступишь. Если замешкаешься в решающий момент — он прикончит нас обоих.
А затем уже в полный голос, нарочито громко, для невидимого слушателя:
— Мы обязаны найти Торстена и поговорить. Должен же быть способ выбраться, не убивая друг друга.
— И как нам это сделать в темноте? — подхватила Мануэла. Голос ещё подрагивал, но она держалась.
— Если он на этом этаже — услышит.
Ещё какое-то время они нарочито громко обсуждали темноту и уходящее время. Слова предназначались не друг другу — тому, кто наблюдал. Потом покинули комнату и осторожно выбрались в коридор.
— Попробую найти дорогу к шлюзу, — шепнул Франк.
— Хорошо.
Мануэла вцепилась ему в предплечье, и он почувствовал, как мелко подрагивают её пальцы.
Он двинулся вдоль стены — как тогда, по пути сюда. Замирал через каждые несколько шагов. Прислушивался. Пытался вычленить из тишины чужое присутствие — шаги, дыхание, шорох одежды.
На первом перекрёстке свернул налево — и снова подивился тому, что последний поворот начисто стёрся из памяти. Впрочем, ему казалось, тогда они свернули направо. Прежде чем спрятались.
— Мне страшно, — прошептала Мануэла, когда он в очередной раз замер. — Что, если он где-то рядом и ждёт?
— Тогда он только что тебя услышал.
Ману умолкла.
До конца коридора они добрались минут за пять. Пальцы нащупали глухую дверь. Тупик. Франк выругался сквозь зубы и ударил кулаком в стену.
— Чёрт. Назад.
Мануэла молча двинулась за ним.
Они блуждали уже около получаса — так, по крайней мере, казалось Франку, — когда его рука нашарила конец стены, а впереди что-то едва уловимо замерцало. Не свет — скорее воспоминание о свете. Пульс подскочил. Он обернулся и выдохнул одними губами:
— Вижу остатки жёлтой линии. Кажется, мы на месте.
Он рассчитывал подойти с другой стороны, но ориентация была утрачена окончательно.
Мануэла протиснулась ближе.
— Я ничего не вижу. Ты уверен?
— Да. Но дальше — предельная осторожность. Торстен тоже может быть где-то поблизости.
Франк двинулся в направлении, где, по его расчётам, стояла винтовая лестница. У подножия — верстак. Там должно найтись что-нибудь подходящее.
Через несколько шагов колено ткнулось в железные прутья ограждения, дугой огибавшего лестничный проём. Он провёл ладонью вдоль поручня до того места, где тот резко уходил вниз.
— Жди здесь, — выдохнул он почти беззвучно. — Я спущусь и найду оружие.
Шагнул было вперёд — и пальцы Мануэлы сомкнулись на его запястье. Он чувствовал: она не хочет отпускать. Но времени на утешения не осталось. Осторожно, но твёрдо высвободил руку и, не оглядываясь, ступил на первую ступеньку.
Спускался медленно, касаясь стены кончиками пальцев. Вовремя вспомнил о низком своде — пригнул голову — и добрался до нижней площадки, ни обо что не ударившись. Вытянул руки перед собой. Несколько шагов — и пальцы коснулись края верстака.
Дальше пошло труднее. Нужен был предмет, способный оглушить, но не убить. Руки перебирали инструменты — мелкие, неудобные, чугунно-тяжёлые. Массивный гаечный ключ вроде того, что Торстен прихватил несколькими часами ранее? Один неточный удар по виску — и человек мёртв. Рукоятка молотка — слишком легка.
Он уже почти отчаялся, когда пальцы обхватили нечто гладкое и увесистое. Полено. Он попытался мысленно восстановить верстак в свете телефонных экранов, отыскать в памяти этот предмет — но память не откликнулась.
Взвесил в руке. Сантиметров тридцать длиной. Удобная форма — даже Ману удержит одной рукой. Но тяжеловато. Ей придётся точно рассчитать силу удара.
Это если она вообще попадёт. Если удар окажется достаточно точным, чтобы я успел навалиться и скрутить его. Оставалось надеяться.
Зажав полено под мышкой, Франк снова склонился над верстаком. Нужна была верёвка — или хотя бы что-то, чем можно стянуть запястья. Несколько бесплодных минут — и он сдался.
Ящики. Деревянные ящики у стены напротив.
В первом оказались громоздкие механизмы, не опознаваемые на ощупь. Во втором повезло: удлинитель, перехваченный тонкой проволокой. Достаточно длинной, чтобы связать руки. Франк аккуратно смотал её и сунул в карман.
Подъём дался тяжелее спуска. Пригнувшись под низким сводом, поднимать колени было мучительно неудобно, поясница ныла с каждым шагом. Но он выбрался. Замер у верхнего края лестницы, ожидая, что Мануэла подаст знак. Она стояла здесь, когда он уходил. Она должна была слышать его шаги.
Тишина.
— Ману?
Ничего.
— Ману, ты где?
Ничего. И от этой тишины по хребту потёк холод.
Добровольно она бы не ушла. Не в эту темноту. Значит — Торстен. Он её схватил. Другого объяснения нет.
Желудок стиснуло ледяным кулаком. Если так — из бункера живым мне не выбраться.
Откуда-то наискосок — оттуда, где должен был находиться проход к шлюзу, — донёсся звук. Франк окаменел. Не крысы. Шаги. Вот снова — но уже глуше. Удаляются.
Сердце колотилось у горла. Он стоял не дыша и слушал.
