Она знает от Купфера: старик жесток и непредсказуем. Кто поручится, что он сделает, увидев её.
Скрежет подошв по гравию. Она снова заглядывает за угол и тут же прячется: отец Купфера идёт прямо на неё. Считаные метры. Взгляд упёрт в окно, служившее им входом.
Заметит велосипед — прятаться будет поздно.
Ману вглядывается в его лицо, и решимость вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Она видела этого человека не раз. Всегда боялась. Но никогда прежде тупая звериная злоба не проступала в его чертах так откровенно. Ледяные глаза. Прорезь рта. Расплющенный боксёрский нос.
Он скользит взглядом в её сторону — Ману отдёргивает голову.
Нет. Ни за что. Он не должен меня увидеть.
Она стискивает зубы и молит — беззвучно, одними губами, — чтобы он прошёл мимо.
Звуки меняются. Ману не выдерживает, снова выглядывает. Мелькнувшая в проёме нога — и вот он уже внутри фабричного корпуса.
Ману выдыхает. Велосипед по-прежнему стоит у стены, на виду. Странно, что не заметил. Первый порыв — подбежать, утащить. Она одёргивает себя.
Вдруг он видел, но не придал значения? Решил — кто-то из приятелей сына бросил и побоялся вернуться. Стоит ему выйти и обнаружить пропажу — поймёт: рядом кто-то есть.
Пусть стоит.
А мне что делать? Заглянуть в окно? Нет. Достаточно ему повернуть голову — и всё кончено.
Ману решает ждать. Он найдёт Фестуса. Вытащит. Вызовет помощь. Всё обойдётся.
Она цепляется за эту мысль, как за перила над обрывом. Фестуса спасут. Им не придётся нести вину за смерть беспомощного мальчика. Повод для облегчения должен быть.
Но облегчение не приходит.
Из глубины сознания выплывают образы — рваные, мутные, как кадры засвеченной плёнки. Рассудок заталкивает их обратно, понимая: впустишь — сожрут всё, что внутри. Крысы. Куски живой плоти. Мальчик, который не способен даже закричать.
Сколько она простояла так — вцепившись ногтями в собственные локти, вдавив затылок в стену, — неизвестно. Может, минуты. Может, вечность.
Звук. Она вздрагивает.
Отец Купфера появляется в оконном проёме. Одним прыжком — на землю. Разворачивается и уходит быстрым деловитым шагом.
Без Фестуса.
Ману стоит неподвижно, пытаясь осмыслить увиденное. Потом доходит: вытащить мальчика в одиночку он не сумел. Ушёл за подмогой.
Значит, есть время.
Она срывается с места. До провала меньше трёх минут. На этот раз она идёт быстро, уверенно, ступня за ступнёй. У зазубренных обломков перекрытия опускается на корточки и, задержав дыхание, смотрит вниз.
То, что открывается ей, память вытравит в душе, как кислота вытравливает клеймо.
Мир гаснет.
Ману приходит в себя на обломках у края провала. Щека прижата к холодному бетонному крошеву. Мгновение пустоты — ни мыслей, ни памяти. Потом всё обрушивается разом и рывком поднимает на ноги.
Боль в локтях, коленях, рёбрах. Она не обращает внимания. Переломов нет.
Пошатываясь, делает шаг к краю. Заглядывает. Увиденное бьёт под дых, но на этот раз она держится.
Фестус на прежнем месте. Однако кое-что изменилось — необратимо.
Череп деформирован. Свод вдавлен внутрь. Волосы слиплись бурой коркой, рядом с головой — тёмная, почти чёрная лужа.
Не это самое страшное.
Самое страшное — две крысы у края раны. Они замерли и смотрят на неё снизу вверх. Морды бурые от крови.
Ману разворачивается. Идёт. Потом бежит — насколько позволяют завалы. Не смотрит под ноги. Спотыкается. Падает. Встаёт. Бредёт дальше.
Наружу. Только наружу. Прочь.
Окно. Подоконник. Тело перелетает через раму. Она спрыгивает, не глядя по сторонам, заворачивает за угол и сползает по стене на землю.
Колени к груди. Лицо в сгиб локтя.
Она плачет так, как не плакала никогда в жизни. Беззвучные судороги сотрясают тело от макушки до пяток. Ни единого звука. Безмолвный распад.
Шаги доносятся уже давно, прежде чем она поднимает голову. Она знает, кто это.
Рывком на ноги. Взгляд из-за угла.
Отец Йенса. Убийца.
Под мышкой что-то тёмное, продолговатое. Секундой позже она понимает — брезент, скатанный в тугой рулон.
Убийца скрывается в здании. Ману прижимается затылком к стене и закрывает глаза.
Сейчас он достанет тело. Завернёт в брезент. Она знает это с ледяной ясностью. Пытается представить, как он спускался в провал, чтобы… и как спустится снова. Но это уже неважно. Он проломил Фестусу череп.
Ману перегибается пополам. Желудок пуст. Изо рта тянется горькая нить.
Время идёт. Она не считает минут.
Убийца появляется снова. Отец одного из её друзей. Тело завёрнуто в брезент, концы стянуты скотчем. Бесформенный пластиковый кокон перекинут через плечо — тяжёлый, нелепый, страшный.
Она смотрит вслед человеку, уносящему мёртвого мальчика.
Когда он скрывается из виду, заканчивается не только детство Ману. Не только юность. Что-то внутри неё — хрупкое, едва окрепшее — ломается с тихим неслышным треском. И срастись уже не сможет.
Через полчаса она забирается на крышу фабрики и снимает флаг.
Ману замолчала.
Она выходила из комнаты только ради школы. Все попытки матери достучаться до дочери разбивались о тишину. На уроках — ни слова. Когда учителя обращались к ней, она смотрела сквозь них, словно через грязное стекло.
Чем занимались Фрэнки, Фоззи и Купфер, она не знала — они учились в других классах. Да и не хотела знать. Вернее — не могла больше видеть никого из троих.
При мысли о Купфере к горлу подступала тошнота. При мысли о Фоззи и Фрэнки накатывала ярость, такая густая и чёрная, что приходилось что-нибудь ломать. Иначе можно было задохнуться.
Мать таскала её по психиатрам, психологам, психоаналитикам. Итог всякий раз был один: горсть разноцветных таблеток и терапевтические сеансы, на которых Ману сидела напротив чужого лица и уходила в самую глубь себя. Губы напротив шевелились, роняли слова. Слова отскакивали, не задевая.
Ману жила внутри. Почти безвылазно. Там существовало лишь то, чему дозволено было существовать. Светлое. Безопасное. Тёплое.
Фрэнки, Фоззи, Купфер, Фестус — в её внутренней вселенной их не было. Не было никогда.
Через полгода её отчислили. Коррекционная школа. Новые врачи. Новые попытки. И всё глубже — на дно.
Почти ровно через год после обрушения фабричной крыши Ману попала в психиатрическую клинику. Поначалу ей разрешали свободно передвигаться. Мать могла навещать.
А потом она впервые стала опасной.
Санитар накричал на мальчишку, а затем ударил в спину — с такой силой, что тот полетел на пол. Мальчик был чуть младше Ману. Тощий, с худыми ногами-палочками.
Похож на Фестуса. До боли.
Крик вырвался раньше, чем она успела подумать. Ману бросилась на санитара, одной рукой вцепилась в
