волосы, ногтями другой полоснула наискось через лицо. Кровавые борозды на коже.
Набежал персонал. Её скрутили. Ремни впились в запястья. Игла вошла в вену. Темнота.
Когда она пришла в себя, прошли дни. Может быть, недели. Что с ней делали, она не знала.
Зато знала другое.
Тогда, у фабрики, она чувствовала — Фестус жив. И не ошиблась.
Вот почему вернулась. Вот зачем.
Разум был впервые за долгое время ясен — врачи пробно отменили препараты, которыми неделями держали её в медикаментозном сне. И в этой хрупкой ясности она поняла: нужно выбраться отсюда. Забрать себе обратно собственную жизнь.
Зачем — она пока не понимала. До сих пор ей было безразлично, где находиться. Она даже радовалась больнице: можно целыми днями сидеть в углу и жить в своём мире, где никто не причинит боли.
Но что-то сдвинулось. Тихо. Глубоко. Необратимо.
С этого дня Ману заговорила.
Ни одного пропущенного сеанса. Она охотно отвечала, включалась, работала. Демонстрировала кротость. Понимание. Прогресс.
Через полгода её выписали.
Мать плакала от счастья. Ману обняла её и произнесла с улыбкой:
— Я так рада вернуться домой, мам.
Правильные слова. Те, что от неё ждали.
Вечерняя школа. Аттестат о среднем образовании — через силу, но получен. До аттестата зрелости дело не дошло: внимание соскальзывало, мысли разбредались, и всё, на чём они останавливались, тут же стиралось без следа.
В детстве она мечтала стать архитектором. Без аттестата зрелости этот путь был закрыт. Она выучилась на дизайнера интерьеров.
Жизнь Ману потекла ровно. Просто. Узко.
Мужчины не было — и не было никогда. Чужие прикосновения оставались невыносимы. Единственное исключение — родители.
Были несколько знакомых. Коллеги, с которыми она изредка выбиралась куда-нибудь после работы. Надолго не задерживалась — считаные минуты на людях, и уже делалось не по себе.
Друзей не было.
Отец умер, когда ей исполнилось двадцать восемь. Мать — четырьмя годами позже.
Ману нашла это печальным. Только печальным — и ничем больше.
Тридцать девятый день рождения.
Она села на велосипед и поехала вдоль Саара. Тихое место между посёлками Зерриг и Заархёльцбах. Она спустилась к воде, села на берегу.
Река скользила мимо. Закручивались маленькие воронки, всплывали пузырьки.
Крыса вынырнула из куста прямо у ног. Огромная. Замерла — и уставилась в упор.
Ману окаменела. Крик застрял в горле. Ни мускул, ни жила не слушались. Потом что-то лопнуло внутри — и оцепенение слетело разом. С воплем она замолотила ногами, била вслепую. Тело действовало само, без спроса. Один из ударов достиг цели — зверька отшвырнуло в сторону, и тот с визгом кинулся в кусты.
Крыса давно исчезла, когда Ману наконец разжала веки. Тело ходило ходуном. Прошло много времени, прежде чем дрожь отпустила.
И тогда раздался голос.
Оглядываться не нужно было. Он шёл изнутри. Она узнала его мгновенно.
Фестус. Его неуклюжий, спотыкающийся выговор. Он говорил, что пришло время. Что она должна кое-что для него сделать.
Что она обязана.
Ману знала: он прав. Обязана. И расплатится.
Дома она полезла в тайник. Достала ящик, а из него — кусок некогда белой ткани, пролежавший взаперти долгие годы. Метр на метр. Выцветшей чёрной краской на нём был намалёван череп. Под ним — скрещённые кости.
Четыре недели спустя.
Маленький обшарпанный бар, куда она заглядывала каждый вечер уже который день подряд. Именно там она познакомилась со Златко Бесличем.
Ману поняла сразу: этот почти двухметровый мужчина с дугообразным шрамом на лбу и есть тот, кого она искала. Она проявила интерес. Через пару встреч сомнений не осталось — он годился для того, что она задумала давно.
Златко Беслич пережил войну. Такую, с которой не возвращаются до конца. Она выжгла в нём всё, оставив лишь равнодушие и холод.
Когда Ману рассказала ему свою историю, он согласился без промедления.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 40
07:44
— Этот тип тебе помогал? Выходит, ты всё спланировала?
Осознание обрушилось разом. Мануэла. Всё это время — Мануэла. Эта ночь, предыдущие дни, каждый виток кошмара — всё вело к ней. Разум отказывался это вмещать.
— Да, — сказала она и перевела ствол ему в грудь.
— Но зачем?
— Зачем? — По её щекам скатились слёзы. — Потому что виноваты все. Фестус был ещё жив. Я стояла рядом. И когда пришёл отец Йенса — тоже стояла. Он убил его камнем. Просто забил.
Она замолчала, давая ему время осмыслить услышанное.
— Что? — выдохнул Франк. — Отец Йенса? Но зачем ему…
— Может, не хотел, чтобы Фестус заговорил. Впрочем, это неважно. Неважно, зачем тот монстр его убил. Виноваты мы. Все — и каждый порознь. Йенс выдал всё отцу. Торстен придумал затею. А ты позволил ей случиться. На тебе двойная вина, Франк. Ты не остановил испытание, а потом решил бежать — тогда, когда Фестуса ещё можно было спасти.
— А ты? — спросил он, когда она умолкла. — Играешь мстительницу, но себя от вины уже освободила?
Украдкой Франк скользнул взглядом вниз. Оружие, которым Златко ему угрожал. Но тот упал так, что рука с пистолетом оказалась придавлена весом собственного тела. Не дотянуться.
— Нет. Но я уже заплатила. Всей жизнью.
— А мы, по-твоему, нет? Думаешь, был хоть один день, когда я себя не казнил?
Мануэла не ответила. Смотрела на него пустым, выгоревшим взглядом, в котором не осталось ничего.
— Тогда зачем помешала подручному меня прикончить? Зачем помогла? Зачем застрелила собственного сообщника, если на мне самая тяжкая вина?
Может, она поняла, что зашла слишком далеко. Может, совесть ещё проснётся — сейчас, когда приходится смотреть мне в глаза.
— Ты испытаешь то же, что сделал с Фестусом. Пуля — слишком лёгкий конец. А Златко свою задачу выполнил. Он давно был мертвецом. Я лишь оказала ему милость.
У Франка потемнело перед глазами. Чёрные мушки закружились, заполняя пространство. Что именно она имеет в виду, он не понимал, но в том, что это будет страшно, не сомневался.
— Мануэла, ты этим ничего не исправишь. Только себя погубишь.
Слова срывались слишком быстро, и сквозь них проступал страх. Какая, впрочем, разница.
Она поднялась и шагнула к нему. Замерла над телом помощника.
— Спорить не о чем. Фестус не нашёл покоя. Идём.
Ствол качнулся в сторону прохода к шлюзу.
— Куда? Наружу?
— Да.
Франк попытался представить, что ждёт его по ту сторону. Паника подкатывала к горлу, и он удерживал её
