к двери и на ватных ногах поплелся прочь от кладовки. А дверь знай себе убегала вдаль – он преследовал ее, почти настигал, но все равно не ловил, просто
не мог поймать.
Рука по-паучьи сползла по боковине Сундука Смеха. Она была длинной и жилистой, но казалась одновременно бескостной, лишенной суставов: этакий веревочный придаток, что-то вроде пожарного шланга.
Меня ведь не существует, Люк. Ты же сам так сказал, разве нет? О, да ты просто лопух, выражаясь словами твоего брата…
Но это существовало – во всяком случае, прямо сейчас, в моменте. И этот момент мог стать удачным для подобной потусторонней твари – ей бы вполне хватило его – и ужасно, кошмарно несчастливым для Люка. Возможно, последним.
Он упал на колени и пополз к двери, раздирая о шершавый пол коленки, озираясь то и дело через плечо на Сундук.
Лампочка, висящая на проводе, вдруг погасла.
Люк не знал, выключил ли кто-то свет – или она решила перегореть в этот самый миг. И это, в общем-то, не имело значения. Темнота заставила кровь быстрее бежать по венам. Теперь, как ни странно, у него появился шанс спастись: открылось второе дыхание.
Он выпрямил спину, встал на ноги и метнулся вперед. Деревянные балки царапали спину, но боли Люк не ощущал. Его адреналин был на пределе, страх обострял каждое чувство. Он слышал, как рука существа скользит и шаркает по грязному цементу – хутумп! хутумп! Впору было подумать, что она подпрыгивает, отталкиваясь от пола длинными когтистыми пальцами, играючи одолевая по одному футу за прыжок.
Дверь приблизилась; из мрака вырисовался силуэт водонагревателя. Подвал, к счастью, возвращался к нормальным размерам. Или, может быть, они никогда и не менялись: это была просто еще одна мерзкая уловка существа из ящика.
ХУТУМП!
Прямо за спиной.
Люк почувствовал, как твердый холодный палец коснулся его лодыжки, а острый ноготь процарапал бороздку в коже. Последний судорожный спринт вознес его через ступеньки к деревянной панели двери. Рыдая, он так забарабанил по ней кулаками, что в ее фанерных кишках что-то жалобно заскрипело, а одна из приколоченных к двери планок едва не отвалилась. Пока мальчик звал мать, его не покидало чувство, будто из кладовки за ним кто-то наблюдает.
Чьи-то глаза – черные, не имеющие возраста.
В другой раз, Лукас. Я прожду тебя хоть целую вечность.
Мать была слишком потрясена и озадачена его истерикой, чтобы заставлять мальчика снова спуститься вниз. Так что следующим в подвал отправился отец. Люк сидел на крыльце, грызя ногти до мяса, и слушал, как под весом Лонни – тихого, как церковная мышка, – скрипят подвальные ступени. Исполнив наказ, отец, сутулясь и держа руки в карманах, одарил мальчика виноватой улыбкой. «Тут ничего не попишешь, верно?» – как бы вопрошал он безмолвно. Люк никогда не знал своего отца другим. Когда Люк родился, Лонни был уже сломлен матерью и не мог хоть чем-то помочь любому из своих сыновей.
Люк не выходил из гостиной до самого позднего часа. Он умолял, чтобы ему позволили остаться еще хотя бы на полчасика, спокойно почитать комиксы в компании родителей – но мать отказала. На другое и рассчитывать не приходилось.
Сундук Смеха стоял в углу его комнаты. Люк заставил себя открыть его – пусто. К тому времени события в подвале приобрели оттенок абсурда. В привычной обстановке кошмары не живут долго – это знает любой мало-мальски смышленый ребенок. Люк был смышленым мальчиком – все так говорили. Его колени были ободраны, а ладони расцарапаны, но вот на лодыжке не осталось пореза от ногтей существа.
Это был глупый эпизод. Люку было неловко думать о нем.
Но…
Один угол Сундука был поврежден. Треугольник этой странной коричневой кожи, что выстилала его изнутри, отошел от внутренней стенки – как будто что-то оттуда вылезло.
Маленькая прореха, не больше дюйма. Этого было достаточно?
Люк воспринял это как знак, оставленный ему чем-то, чтобы он знал: оно побывало в Сундуке. И оно не является плодом его буйной фантазии, нет-нет! Оно хотело показать, как попало туда, и оставить намек, что легко может сделать это снова. В любое время, когда только захочется…
На следующий день Люк «случайно» пролил на Сундук рыбий жир.
– Боже, от этой вони и гиену бы стошнило, – заявил отец, вернувшись домой. Люк не смог толком объяснить, как оказался рядом с Сундуком с полной бутылкой рыбьего жира, – но дело было сделано. Комнату пришлось очень долго проветривать; Люк спал на диване в гостиной две ночи подряд. Сундук выбросили. У матери, конечно, нашлись поводы заставить Люка раскаяться в этом – но все же жуткий ящик покинул дом.
И Люк никогда больше не видел Сундук – разве что однажды во сне, много лет спустя.
Ему приснилась городская свалка и луна, разливающая молочное сияние по открытым всем ветрам мусорным кучам. В одной из них лежал его старый ящик для игрушек, заляпанный и неприкаянный, – с откинутой, как порванная пасть без зубов, крышкой.
Во сне Люка по вонючей свалочной пустоши пробирался енот. Он пролез по одной из рассыпчатых куч к Сундуку. Дергая носом, енот вцепился когтями в раздутое дерево, желая забраться внутрь, – и завизжал, увидев нечто такое, что заставило бывалого ночного хищника замереть в испуге. Крышка резко опустилась еноту на спину, перебив ему позвоночник со звуком резким, как выстрел из газового пистолета.
Тушку енота втянуло внутрь, и крышка закрылась. Сундук медленно покачивался. Визг енота раздался снова – теперь уже слегка приглушенный. Это была худшая часть сна: зверек заходился в криках, жутко похожих на вопли недужного младенца. Потом они все же стихли, и Сундук отрыгнул наружу нечто похожее на красное тесто. Крышка осталась открытой – в ожидании новой жертвы. Луна равнодушно светила в Сундук из небесного чертога, а мир свалки погрузился, как прежде, в настороженную тишину.
14
Люк нашел в себе силы побороть и это неприятное воспоминание. Давно похороненное, оно нахлынуло на него полномерно – образы, запахи и страх, наполнивший его вены в тот день в подвале. Он ощутил ужас – яркий и острый, как лимонный сок, брызнувший на тонкий порез бумагой.
– Док? – звала Эл, тряся его своей здоровой рукой. – Ты со мной?
Он снова был в «Триесте» с Элис. Смотрел на ящик, стоявший в самом дальнем, самом затененном углу станции очистки кислорода. Как долго Люк был погружен в воспоминания? Казалось, не больше нескольких секунд – и может, так оно и было: каждая секунда растягивалась у него в сознании.
Восемью милями
