льющийся из окон, обозначали сборный бревенчатый дом — такой же неуместный в этих местах, как выглядела бы иглу. Это была не дачная хижина для уик-энда, а внушительный жилой дом, возможно, тысячи на три квадратных футов. Как и Хаким Каспар, Уоллес Бибс, судя по всему, получал электричество от пропанового генератора с шумоизоляцией.
В лунном свете угадывалось ещё одно строение примерно в пятидесяти ярдах от первого, хотя это, похоже, был не дом. Оно было не меньше основного, но с более простыми очертаниями; сейчас — без огней — оно могло быть амбаром или складом, и его тоже прикрывали деревья.
Мы спустились достаточно низко, чтобы не вырисовываться силуэтом на фоне неба, и остановились, наблюдая и прислушиваясь. Похоже, здесь не было ни автономно-зонной полиции в берцах, ни пулемётных гнёзд за колючей проволокой, ни слюнявой стаи бойцовых псов, ни даже пограничного КПП с педантичным бюрократом, который потребует паспорт. По мере того как шлейф бури истончался, а луна всё сильнее влияла на долину, этот неохраняемый компаунд — уютный дом, тёплый янтарный свет в окнах, изящество деревьев посреди суровой земли — выглядел всего лишь убежищем для чудака, который ищет спасения от суеты и требований нашего всё более авторитарного общества; человека, предпочитающего уединение и приватность — возможно, чтобы медитировать или развивать какой-то дар. Он мог быть художником, скульптором, тонко чувствующим поэтом. Мог быть философом, ищущим смысл в тишине природы, аризонским Торо. Кем бы он ни был — ворчуном или общительным бардом пустыни Сонора, — вывеска на въезде к нему ясно давала понять: у него проблемы с любой властью, а значит, он мог бы с удовольствием взять за машину вдвое больше, чем она стоит, и потом неделю-другую не заявлять об угоне.
— Передумал? — спросила Бриджет.
— Нет. Чем скорее у нас будут новые колёса, тем лучше. Тот другой транспорт всё ещё где-то здесь, а погода делает дроны более вероятными.
Мы дошли до конца склона и пересекли ложбину. Огоньки на веранде казались гостеприимными, как и табличка над верхней ступенькой: REMEMBER THE “KIND” IN HUMANKIND, — ПОМНИ О «ДОБРОТЕ» В «ЧЕЛОВЕЧНОСТИ», — и другая над входной дверью: LOVE IS A FOUR-LETTER WORD, — ЛЮБОВЬ — ШЕСТИБУКВЕННОЕ СЛОВО, — и пословица, вплетённая в ворсистую ткань коврика у порога: IMAGINE ALL THE PEOPLE LIVING LIFE IN PEACE, — ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ В МИРЕ.
Я вытер ноги о коврик. Кнопка звонка светилась — её было легко найти даже без ламп — и я нажал. В доме раздалась весёлая россыпь колокольчиков.
Хотя и жил в такой глуши — да ещё в пору, когда нигде не кажется по-настоящему безопасно, — Уоллес Бибс вышел быстро, открыл дверь и даже не удосужился осмотреть нас через боковые окна.
Лет пятидесяти с лишним, высокий и крепкий, плотный, но не чрезмерно; с длинными белыми волосами, голубыми глазами, румяными щеками и предплечьями Попая, он казался воплощением гостеприимства, когда широко раскинул руки, расплылся в улыбке и сказал:
— Добро пожаловать в Республику Бибса!
На нём была тирольская шляпа, белая рубашка с коротким рукавом, шнурок-галстук, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл.
— Мистер Бибс? — спросила Бриджет.
— Единственный и неповторимый, — объявил он. — Президент, вице-президент, спикер палаты, лидер большинства в сенате, министр финансов, домработник и повар. А вы кто — два таких великолепно выглядящих человека?
Пока я не успел заявить, что мы Гомер и Мардж Симпсон, Бриджет сказала:
— Господин президент, я Мэри Торгенвальд. А это мой супруг, Билл. Мы надеемся, что ещё не поздно двум главам государства обратиться к вам по делу величайшей важности.
Он выглядел человеком, который всегда готов к шутке.
— И какое же суверенное государство вы представляете?
— Автономную зону, известную как Торгенвальдистан, — сказала Бриджет. — Она не так велика и не так впечатляюща, как Республика Бибса. Более того: её территория ограничена радиусом в шесть футов вокруг каждого из нас. Однако мы любим нашу маленькую страну и будем защищать её любой ценой.
Считать ли реакцию Уоллеса Бибса просто усмешкой или же его усмешка разрослась до восторженного хохотка — это могло бы стать предметом спора для комиссии лингвистов, специализирующихся на тонком различении смысла таких звукосочетаний, но могу сказать без сомнений: Бриджет очаровала его полностью. Он посмотрел на меня и сказал:
— Билл, надеюсь, вы понимаете, какой вы счастливый человек.
— Сэр, — ответил я, — если бы я этого не понимал, я был бы самым большим дураком на свете, но я достаточно повидал людей, чтобы знать: я, вероятно, даже не в первой десятке.
В ответ он лишь хмыкнул — не так весело, чтобы назвать это хихиканьем. Он отступил в сторону и сказал:
— Заходите, заходите. Присоединяйтесь ко мне в библиотеке, и давайте обсудим, какое уникальное блаженство вы ищете.
Библиотека была, вероятно, самой большой комнатой в доме — футов сорок на тридцать, — целиком заставленной твёрдопереплётными книгами. Большой диван позволял человеку размеров Уоллеса Бибса вытянуться во весь рост. Четыре просторных кресла, у каждого — боковые рейки, увенчанные искусно вырезанными из дерева собачьими головами, — образовывали круг с маленькими столиками между ними.
Бибс указал Бриджет на кресло с парой немецких догов и поманил меня сесть под благожелательными улыбками золотистых ретриверов, а сам устроился в кресле, которое венчали две головы немецких овчарок. На четвёртом кресле возвышались ирландские волкодавы.
Я заметил, что ножки дивана вырезаны так, чтобы напоминать собачьи лапы. Ножки в носочках, и диван выглядел так, словно готов был сорваться с места, если кто-нибудь бросит теннисный мяч.
— Вижу, вы любите собак, — сказала Бриджет.
— Обожаю, но больше не могу их держать. Уже много лет ни одной.
— Аллергия? — спросила она.
— Нет. Но у дяди Эрскина — да. У него опухают глаза, он весь чешется, и примерно за минуту у него начинается анафилактический шок. Как бы я ни любил собак, я обязан дяде Эрскину больше, чем всем псам, которые были моими верными спутниками, — так что теперь я живу без собак. Это Эрскин предложил уйти сюда от алчности и нарциссизма, которые определяют нашу эпоху. — Он широким жестом провёл рукой на сто восемьдесят градусов, обозначая мир за пределами Республики Бибса. — Мы с дядей меняем мир тем, что нам всё равно. Мы полностью вовлечены тем, что отступили. Мы защищаем истину, живя во лжи.
